Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

– Возможно, – Илья склонил голову, убедился в отсутствии лишних вокруг и рассказал: – Брат моего… господина, графа Протасова, перед кончиной часто захаживал в ваш Дом.

Пожилой комитатур важно кивнул.

– Под своды Чествования Всеприсутствующих приходит много людей, и высокородных, и простолюдинов, наши двери открыты каждому.

Но Илья уже успел заметить в его взгляде все, что требовалось.

– Я ощущаю, собрат-во-смертии, что ты знаешь, о ком идет речь, – чуть тише и проникновеннее сказал Харитонов, – совершенно точно знаешь.

Служитель вздохнул, причем немного нетерпеливо. Отстранился, и Илья не мог винить его за такую реакцию – за последние годы он с отточенным профессионализмом научился располагать людей строго против себя, и внешность играла в этом деле не последнюю роль.

– Даже если это так, собрат-во-смертии, – терпеливо добавил комитатур, однако зрительного контакта избегал. – Последний из рода Протасовых действительно был частым гостем этого Дома. Увы, он свернул на путь отрицателей и даже решился на экстракцию… хоть говорить с немертвыми и не перестал…

Илья поджал губу.

– Во-первых, Павел Константинович не был последним из рода Протасовых, – осторожно сказал он, сверля служителя прохладным кинжальным взглядом, – и живое доказательство этому ты можешь наблюдать за моим левым плечом. А во-вторых, мог бы ты помочь брату покойного и рассказать, с кем из немертвых граф разговаривал чаще прочего.

Комитатур сделал еще один шаг назад. Бросил невольный взгляд на Андрея Константиновича в глубине целлы, облизнул губы, но спохватился и не позволил себе выглядеть испуганным.

– Я точно знаю, что у Служителей Даров есть механистические возможности для определения собеседников, собрат-во-смертии, – добавил Илья, теперь чуть мягче, но не теряя напора. – Не пугайся, его сиятельство щедро отблагодарят Дом Чествования за любую информацию о жизни покойного брата…

Вот теперь комитатур не смог скрыть смятения.

Как и любой прочий служитель некрофамилианства, он видимо воодушевлялся при любых упоминаниях о пожертвовании в адрес Дома… но победа была недолгой, и ожидаемый результат все же ускользнул из рук Харитонова.

– Прошу простить, собрат-во-смертии, – поклонился служитель, напустив на себя нарочито смиренный и кроткий вид. Сложил руки на животе, спрятал пальцы в широких фиолетовых рукавах и покачал головой. – Но говорить о подобном мне настрого запрещают уставы.

Илья придвинулся, совсем чуть-чуть, чтобы не напугать, но и не позволить окружающим услышать ненужного:

– Скажи лишь, собрат-во-смертии, сколько стоит самое наилегчайшее отступление от устава?..

Глаза комитатура снова вспыхнули. Но лишь на миг, очень короткий миг. Язык скользнул по губам, щека дернулась, однако мужчина все-таки помотал головой. Хотел что-то сказать, замялся, передумал, развернулся и поспешно удалился к дальнему краю конфессиональных камер.

Харитонов выругался, едва слышно, сквозь зубы, но с чувством. И пусть кое-какой информацией он и завладел, изначальный план обернулся крахом.

Вздохнув, он подступил к кабинам, снова выбирая свободную.

Таковых было не очень много – об этом сообщали специальные механические флажки в дверных оконцах. Однако – и тому имелись весомые материальные причины – внутри редко задерживались надолго.

Проходило две, пять, максимум десять минут, и люди выходили из камер; почти всегда щеки женщин блестели от слез, мужчины угрюмо стискивали зубы, и лишь каждый десятый нес на лице печать удовлетворения и тихой мирской радости…

Илья занял свободный конфессионал, аккуратно прикрыл и запер дверь, переключил сигнализационный флажок.

Внутреннее убранство камеры осталось ровно таким же, как он и запомнил по последнему, весьма давнишнему посещению. Пространство ее не превосходило пары квадратных метров, одну из стен почти целиком занимала машина, густые кабели от которой прятались в потолке.

Миниатюрная электрическая лампа над головой искусно притворялась настоящей свечой; бÓльшую часть пространства оккупировал удобный стул, обтянутый кожей.

– Обойдусь без комментариев… – раздраженно пробормотал Харитонов в пустую стену конфессионала.

Помассировал правый висок, расстегнул сюртук и уселся. Набросил шляпу на один специальный крюк, со второго снял массивные наушники на резиновом налобном ободе; наспех протер платком, отрегулировал и надел.

Панель управления аппаратом выглядела простой настолько, чтобы с ней смог сладить даже подросток. Однако Илья все равно не спешил, раз за разом мысленно повторяя последовательность процедур. Вздохнул, закрыл глаза, помотал головой и со все нарастающим раздражением сказал в потолок:

– В последний раз повторяю, не мешай! Ты только затягиваешь дело…

Снова пробежавшись взглядом по панели, Харитонов щелкнул главным рубильником и активировал инстантор. Поднял два рычажка подачи питания на прием и отправку, отдельным реле убавил верхний свет.

Затем легко покрутил рифленую шайбу основного реле, отполированного прикосновениями миллионов некрофамилиан, и удобные чаши наушников наполнил легкий гул. Через пару секунд он стал еще тише, еще через пять почти растворился, а по истечении десяти между ушами Харитонова словно бы образовался пузырь полнейшей, чистейшей, всеобъемлющей пустоты.

Он сдвинул крышку приемника и опустил в латунную прорезь первый обол.

Сосредоточился, закрыл глаза.

Протянул руку, вслепую вынул из паза переговорный раструб на телефонном проводе, поднес к губам.

– Чарльз Уитстоун, – негромко продиктовал Харитонов невидимому оператору, – англичанин, сэр, уроженец Глостера, год смерти… – он самую малость замешкался и вспомнил страницу некроперсоналистического альманаха, минувшим вечером позаимствованного из библиотеки особняка, – семьдесят пятый, место последнего приложения – Ново-Петербург.

Вернув раструб в паз, Илья плотно сжал губы и приготовился ждать.

В отличие от прочих, сидящих через стену от него использователей инстанторов, ему не нужно было говорить вслух, от этой примитивной привычки мужчина избавился весьма давно. Позволив сознанию освободиться от суетливой бренности за порогом кабины, Харитонов мысленно ухватился за желаемую формулировку и не без усилий переключил мышление на английский язык.

Сначала было непросто, особенно с непривычки, даже несмотря на ночные упражнения и принуждение себя к иноязычной ментальности. Но уже меньше, чем через минуту, его сознание все же начало мягко переплавляться, а измышления и внутренний голос зазвучали на языке далекого туманного острова.

Илья еще немного помедлил, окончательно убедился, что думает и подбирает формулировки исключительно на английском. Затем сконцентрировался на пустотном пузыре в своей затылочной части и задал беззвучный вопрос:

– Сэр Чарльз Уитстоун? Господин Уитстоун из Глостера? Прошу вас, уделите мне несколько минут вашего драгоценного времени!

Ответом Харитонову была все та же тишина. Абсолютная, бездонная, вызывающая оторопь и ежесекундно напоминающая о дороговизне инстанта.

И когда – премного неприятное чувство, снова настигшее Илью, чему он был вовсе не рад – стало казаться, что интерпелляция сгинула втуне… в его межушной пустоте начал проявляться силуэт.

Будто выходя из темноты в круг свечного света, в сознании Харитонова проступил образ пожилого мужчины, гладко выбритого и в очках, достойно одетого, каким тот и запомнил себя на последнем в жизни приложении.