Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

известно, – добавил Харитонов, вертя в руках кожаную шляпу, – операция эта трудоемкая и требует массы ресурсов. Но когда хорам клириков подпевает отпечаток великого артиста – впечатление просто потрясающее. Жаль, что только в непосредственном присутствии, ведь пока даже самая тонкая запись на фонограф выдает банальный шум…

Андрей Константинович покивал, одним жестом выразив и признательность за рассказ помощника, и впечатление от его сути. Задумчиво поднес рукоять трости к носу, легко пристукнул, как делал в моменты задумчивости, и медленно продолжил движение в глубины Дома.

Несмотря на невидимые вентиляционные машины, которыми определенно был оборудован Чествование Всеприсутствующих, пахло внутри необычно и не очень свежо.

Чуть позже Протасов еще раз обдумал этот вопрос и решил, с неуместным поэтизмом, что так могли бы пахнуть людские надежды, замурованные в камень; или обманутые ожидания отчаявшихся, всем религиям назло умевших говорить со своими мертвецами, но неспособных коснуться милой руки…

На пресвитерии под белоснежными костяными панно неустанно гудели передающие машины. Вокруг них суетились не меньше дюжины младших прислужников, беспрестанно проверяющих целостность кабелей и исправность прочего оборудования.

Ряды скамей в целле занимали некрофамилиане, не очень много, но достаточно; большинство из них были погружены в себя, то ли ожидая очереди на приложение, то ли размышляя после процедуры.

Однако основная масса гостей Дома копилась у машин, где трое молчаливых комитатуров распределяли людские потоки к аппаратам для приложений. Им ассистировали четверо мортификаторов, напрямую до осуществления таинства еще не допущенных по статусу.

Там, в дальнем конце залы, бесконечным потоком шли приложения. Стоявшие в очереди гости дожидались приглашения, подходили и опускались на особого вида генуфлекторий, потому что время от времени прихожане теряли-таки сознание, как от взаимодействия с Дарами, так и от переизбытка чувств.

Комитатур дожидался, когда гость преклонял колени на специальную скамеечку и брался за поручень, затем читал ему короткую инструкцию, а после чего надевал на голову обруч, в височной части которого крепились два полированных мортинитовых диска. Помогал оправить кабель, уходящий от обруча в принимающую машину. Затем давал разрешение и терпеливо ждал, когда произойдет миг концентрации и отпечатка.

Каждый приложившийся получал благодарность комитатура, ему давали выпить воды из серебряной чаши, а затем мортификаторы протирали обруч, и процедура повторялась.

Раз за разом, день за днем, годы напролет…

Мужчины остановились на почтительном расстоянии от пресвитерия и оглядели машины. Они – и это Харитонов с Протасовым отметили с одинаковым восхищением – оказались собраны с величайшими почтением и аккуратностью.

Шкафы их были украшены тончайшей резьбой по дереву и металлу, многочисленные латунные накладки любовно начищались и сверкали; малейший шов или стык были усеяны сотнями крохотных заклепок, шляпка каждой из которых оформлялась в виде миниатюрного черепа. Все разнообразные дверцы машин исполнялись вручную из дерева самых дорогих пород…

– Что ж, – осторожно прокашлялся граф. – Это… это впечатляет…

– Безусловно, – откликнулся Илья и осмотрелся в поисках кассы. – Однако приступим же к таинству…

Глава одиннадцатая

Лишь бренное и пустое. Мертвый криптограф. Вовсе не мистика

Андрей вынул часы.

– Мы останемся на наставления?

Харитонов покачал головой.

– Не тот день, ваше сиятельство. Но если желаете, можно купить прослушивание записи в специальном отделе Дома. Видите передающие фонографы на стенах?

Тот обернулся, заметил, кивнул.

– Может быть… – задумчиво пробормотал Протасов. – Зависит от того, как много времени вам, господин Харитонов, понадобится на… общение, так сказать.

Илья только пожал плечами, а затем увлек господина вправо в традиционную пареклесию, где со специальной кафедры молодой мортификатор продавал оболы.

Здесь пришлось отстоять короткую очередь. Сначала пухлощекая купчиха приобрела шесть инстантов, затем две совсем юные гимназистки – по три, после чего подошел черед Харитонова.

– Доброго дня, собратья-во-смертии, – с кафедры им смиренно улыбался молоденький, щекастый и гладко выбритый служка в фиолетовом капюшоне накидки. – Вы здесь для общения с неушедшими?

– Доброго дня, собрат-во-смертии, – негромко поздоровался Илья. – Десять инстантов, пожалуйста.

– Ровно рубль, собрат.

Граф за спиной Харитонова многозначительно и длинно хмыкнул. Мортификатор, однако же, реакцию уловил. Выпрямился, посмотрел с тенью осуждения.

– Понимаю твое впечатление, собрат-во-смертии, – приятным голосом откомментировал он, – но прошу – оглянись. Системы Некрофамилианских Домов весьма сложны, а поддержание их в полнейшей исправности и недопущение сбоев – это работа невообразимой сложности и множества привлеченных служителей.

Он бегло осенил себя знаком шестеренки, неофициальным, но весьма распространенным. Голос его был тих и проникновенен, как и натаскивали в духовных училищах. Забрав у Ильи протянутую купюру, служка почтительно выдал тому десять матовых чеканных кругляшей.

– Но оглянись еще раз, – с чуть усиленным нажимом добавил мортификатор, улыбаясь графу и его спутнику. – Ты видишь слезы счастья на лицах этих добрых некрофамилиан? Видишь, как счастливы они, внимая своим родичам, будто живым и поныне?

Он вздохнул и расправил плечи, как если бы готовился к полноценному наставлению.

– Когда я вижу эти улыбки и слезы, сердце мое переполняется гордостью, и я понимаю, что все не зря, – капюшон склонился в почтительном поклоне, приятный басок продолжал литься из темноты под его складками. – Потому для любого истинного некрофамилианина деньги, в непременном и безграмотном сравнении с усовершенствованием аппаратов для приложения и инстантов – лишь бренное и пустое.

Мужчина поднял голову, глядя на гостей с взаправдашним вдохновением:

– Могу чем-то еще помочь своим собратьям-во-смертии?

Илья молча отошел от кафедры, граф сдержанно кивнул служителю и следом за компаньоном вернулся в целлу. Харитонов равнодушно осматривал кабины, при этом негромко позвякивая горстью оболов в руке.

– Позволите поинтересоваться? – Протасов заглянул ему через плечо.

– Разумеется, – Илья протянул ему один из жетонов.

Андрей бережно взял столичный обол, увесистый, потертый, с рельефным изображением черепа в короне из костей, круге из лавровых веток и с символами некрофамилианства на аверсе. Покрутил, вернул с тем же почтением.

– Желаю удачи вашему предприятию, друг мой, – тихо напутствовал он, отступая к тяжелым скамьям. – Стану ожидать здесь.

Илья без промедления двинулся к северной стене храма, где ровным рядом выстроились почти двадцать конфессионалов. К плоским крышам кабин, цепляясь к стенам на массивных металлических зажимах, от распределительных машин тянулись внушительные пучки кабелей.

Харитонов уже приметил свободную камеру, но тут мимо прошествовал приглядывающий за инстантами комитатур. Графский нукер замер, мимолетно обдумал идею, опустил оболы в карман сюртука, а затем решительно нагнал служителя Дома.

– Здравствуй, собрат-во-смертии, – тихо сказал он, почтительно держа шляпу на уровне груди.

– И тебе долгих лет жизни, собрат-во-смертии, – обернулся тот. Взглянул на татуировку, шрамы, непривычный сибирскому глазу загар над шейным платком, но эмоциям пробиться не дозволил: