Великий Кузнец - 8 - Анри Олл

Сергей замер справа, слившись с тенями так, что даже я, зная, где он находится, с трудом различал его силуэт среди нагромождения камней. Его серый мех, всё ещё хранящий запахи леса и свежей крови, делал его почти невидимым в полумраке пещеры, и только бронзовые глаза горели двумя тусклыми огоньками, отражая свет далёкого костра.

Картина, открывшаяся передо мной, была достойна кисти какого-нибудь безумного художника, решившего изобразить ад во всех его проявлениях.

Пещера, в которой мы оказались, была раза в три больше той, где мы устроили засаду на первых трёх кобольдов. Высокий свод терялся в темноте, где-то на высоте семь-десять метров, и оттуда, с невидимых глазу сталактитов, изредка срывались капли воды, с глухим стуком разбиваясь о каменный пол. Стены здесь были не просто покрыты грибами «Лунная Печаль»: они, казалось, устали от постоянного шума и вибраций, наполнявших пещеру, и их сияние, обычно яркое и пульсирующее, теперь было тусклым, приглушённым, словно грибы впали в какую-то апатию, решив не тратить силы на реакцию на бесконечную какофонию звуков. Их свет был ровным, почти сонным, и от этого пещера казалась погружённой в вечные синие сумерки, разбавленные лишь оранжевыми сполохами костра и парой чадящих факелов, воткнутых в трещины в стенах.

А звуков было много. Очень много.

Главный шум, тот самый, что мы услышали ещё на подходе, исходил от дальней стены пещеры, где десяток, а то и больше кобольдов, сбившись в неровную, дёрганую цепочку, долбили кирками месторождение орихалка. А вот моей кучки с крайне бедной рудой уже было не видать: она куда-то словно испарилась.

Кобольды, добывавшие руду, представляли собой жалкое зрелище. Это были не те относительно упитанные и бодрые стражи, что остались лежать у входа. Эти были тощими, измождёнными, с ввалившимися животами и выступающими рёбрами, которые проступали сквозь редкую, свалявшуюся шерсть. Их шкура, некогда, вероятно, имевшая какой-то определённый цвет, теперь была покрыта слоем каменной пыли и грязи, отчего все они казались одинаково серыми, словно призраки. Они работали без остановки, без передышки, и их движения были механическими, лишёнными всякой мысли, словно они были не живыми существами, а заводными куклами. Кирки в их лапах (разношёрстные, собранные, видимо, со всех концов осколка) взлетали и опускались с ритмичностью метронома: бронзовая кирка с погнутым остриём, железная с обмотанной тряпьём рукоятью, стальная с трещиной на лезвии, ещё одна, сделанная, кажется, из обломка какого-то меча, примотанного к палке… Каждый удар сопровождался звоном металла о камень, и эти звуки сливались в единую, непрерывную какофонию, от которой закладывало уши.

— Кхарр-р-р! — раздался вдруг грубый, гортанный крик, перекрывший даже звон кирок.

Я перевёл взгляд на источник звука и увидел его: кобольда, возвышавшегося над остальными на природном каменном постаменте, образованном массивным сталагмитом с плоской, будто срезанной верхушкой. Этот был другим. Не просто крупнее (он был выше своих сородичей на добрых две головы, а его плечи были шире и мускулистее), но и одет иначе. В то время как остальные кобольды щеголяли в жалких обносках, больше похожих на грязные тряпки, этот носил что-то вроде ритуального одеяния: кожаный фартук, грубо сшитый из кусков шкур, свисал до колен, а на шее болталось ожерелье из костей, зубов и каких-то тусклых, необработанных камней. Его шерсть, тёмно-бурая с проседью на загривке, была взъерошена.

В одной руке этот «вожак» (или «надсмотрщик», или «шаман» — я пока не мог определить точно) держал грубую нагайку: короткую деревянную рукоять, к которой были привязаны три длинных кожаных ремня, оканчивающихся узлами. Он периодически взмахивал ею, рассекая воздух с резким, свистящим звуком, и выкрикивал что-то на своём языке: гортанные, лающие фразы, в которых мне слышались то ли угрозы, то ли проклятия, то ли просто брань.

Но настоящий холодок по спине у меня пробежал, когда я перевёл взгляд на его вторую руку. В ней он сжимал посох: длинную, почти в его рост, палку из тёмного, отполированного дерева, увенчанную… черепом. Не маской, не муляжом, а самым настоящим черепом какого-то гуманоидного существа: слишком мелкого для взрослого кобольда, но явно похожий, разве что без рогов. Череп был старым, пожелтевшим от времени, и с пустыми, чёрными провалами глаз, в глубине которых, как мне показалось, что-то едва заметно мерцало: то ли отражение костра, то ли что-то иное, более зловещее. К верхушке посоха, чуть ниже черепа, были привязаны пучки перьев и кожаные ремешки с нанизанными на них мелкими косточками и бусинами.

«Очередной шаман», — пронеслось у меня в голове. — «Как будто мне одного было мало…»

Примерный внешний вид кобольда-шамана

Но даже не он был самым поразительным в этой сцене. Сбоку от основной группы, у дальней стены пещеры, где каменный пол был устлан чем-то вроде грязной соломы и обрывков шкур, лежали они. Две огромные крысы.

Нет, «крысы» — это было слишком простое, слишком обыденное слово для этих созданий. Это были твари размером с хорошего пони, каждая длиной метра в два с половиной от носа до кончика голого, покрытого чешуйками хвоста. Их тела, покрытые редкой, жёсткой шерстью бурого цвета, бугрились мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Лапы, оканчивающиеся длинными, изогнутыми когтями, были скованы тяжёлыми ржавыми цепями, прикреплёнными к массивным кольцам, вбитым прямо в скалу. Но самое ужасное было в их головах. Над вытянутыми, крысиными мордами, покрытыми короткой, почти чёрной шерстью, возвышались рога. Не жалкие бугорки, не уродливые наросты, а настоящие рога с острыми концами. Эти рога были покрыты бороздками и царапинами, и в свете факелов отбрасывали причудливые тени на стену пещеры.

Одна из тварей как раз жевала что-то. Её челюсти двигались с мерным, хрустящим звуком, и я с ужасом понял, что именно она перемалывает: кобольд-охранник, похожий на тех, что мы встретили у входа, стоявший рядом, только что бросил ей кусок орихалковой руды. Крыса-переросток поймала его на лету, лязгнув зубами, и теперь смаковала, словно это был не камень с вкраплениями металла, а сочный кусок мяса. Её зубы (огромные, жёлтые, торчащие из-под губ) крошили камень с тем же звуком, с каким человек разгрызает леденец. Из пасти твари текла слюна, смешанная с кровью: я видел, как из её дёсен, разодранных острыми осколками породы, сочится красная, почти чёрная в полумраке жидкость, но крыса, казалось, не замечала боли. Её глаза… Глаза были самым страшным. Они горели тусклым, багровым светом, словно два крошечных уголька, и в них не было ни мысли, ни боли, ни даже животного инстинкта: только