Великий Кузнец - 8 - Анри Олл

Примерный внешний вид «крысы»-переростка

Вторая тварь, лежавшая чуть поодаль, выглядела ещё хуже. Её шерсть была покрыта проплешинами, сквозь которые проглядывала серая, шелушащаяся кожа, а один из рогов был обломан у самого основания. Она лежала, вытянувшись на соломе, и тяжело, с присвистом дышала, но, когда кобольд подошёл к ней с новой порцией руды, она попыталась приподняться. И не смогла. Её лапы, скованные цепью, задрожали, подогнулись, и она с глухим стоном рухнула обратно, издав жалобный, пронзительный писк, больше похожий на визг.

Этого оказалось достаточно.

Шаман (а я теперь был уверен, что это именно шаман) резко обернулся на звук. Его багровые глаза (такие же, как у крыс, такие же, как у всех кобольдов в этой пещере, я теперь это ясно видел) вспыхнули яростью. Он спрыгнул со своего постамента с ловкостью, неожиданной для его комплекции, и в три широких шага оказался рядом с упавшей тварью.

— Кхарр-р-рагх! Нарр-р-акх! — проревел он, и его голос эхом разнёсся по пещере, заставив даже тех кобольдов, что долбили руду, на мгновение замереть и втянуть головы в плечи.

Крыса попыталась отползти, поджав хвост и прижав уши к голове, но шаман уже вскинул свой посох. Череп на навершии, старый, пожелтевший, с пустыми глазницами, вдруг… ожил. В его провалах вспыхнул красный свет: не отражённый, не преломлённый, а свой собственный, исходящий откуда-то из глубин кости. Этот свет был холодным, неестественным, и он пульсировал в такт словам, которые шаман начал произносить низким, рокочущим голосом. Слова были на языке, которого я не знал и даже не мог определить: он не был похож ни на один из тех, что мне доводилось слышать в Аргонисе или на хуторе. Это был язык, состоящий из гортанных звуков, щелчков, шипения и каких-то булькающих, утробных вибраций, словно говоривший полоскал горло водой.

Красный свет из глазниц черепа стал ярче, интенсивнее, и вдруг из них вырвались два тонких, почти невидимых луча, которые ударили прямо в морду упавшей крысе. Тварь дёрнулась, словно от удара током, её тело выгнулось дугой, издав отвратительный хруст позвонков, и… замерла. А затем, медленно, дёргано, словно марионетка, которую тянут за ниточки, она поднялась. Сначала на передние лапы, потом, с видимым усилием, на задние. Её голова повернулась к шаману, и я увидел, что её глаза теперь не просто горят багровым: они светятся ровным, неестественным светом, тем же самым, что пульсировал в черепе на посохе.

Шаман что-то коротко рыкнул, указав посохом на груду руды, и крыса, больше не издавая ни звука, покорно направилась к ней. Её движения были скованными, неестественными, словно она двигалась через силу, превозмогая боль и усталость, но остановиться она не могла. Подойдя к куче камней, она опустила морду, разинула пасть и снова принялась жевать, хрустя орихалковой рудой так же методично и безучастно, как и до этого.

Я смотрел на всё это, чувствуя, как в животе разрастается холодный, липкий комок отвращения и… понимания. Теперь я видел картину целиком, и она была омерзительна в своей логике. Эти крысы не были просто животными, приручёнными кобольдами. Они были кобольдами. Просто другой формы. Той же породы, того же племени, но… изменёнными, вероятно, мутировавшими…

Я пригляделся к ним внимательнее, стараясь не упустить ни одной детали. У них были те же самые рога, что и у их гуманоидных сородичей. Та же самая шерсть, тот же окрас, те же пропорции тела, только искажённые, немного гротескные. Это было похоже на то, как если бы зверолюди (вроде Сергея) могли превращаться в полностью звериную форму, но этот процесс пошёл неправильно, уродливо, породив не гармоничное существо, а мутанта, застрявшего где-то между зверем и разумным.

И глаза. Их глаза были красными.

Я вспомнил учебники по бестиологии, которые изучал в Библиотеке Висячих Садов. У кобольдов глаза всегда чёрные. Всегда. Это было одной из их определяющих черт, такой же неизменной, как чешуя у ящериц или перья у птиц. Чёрные, блестящие, лишённые белков и зрачков, словно два кусочка обсидиана, вставленные в глазницы. Но здесь, в этой пещере, у всех без исключения кобольдов глаза горели багровым огнём. У шамана — самые яркие, самые насыщенные, пылающие, словно два раскалённых угля. У рабочих — тусклее, но всё равно отчётливо красные, выделяющиеся на серых, измождённых лицах. И у крыс — такие же, только ещё более безумные, лишённые последних проблесков разума.

Причина, как я понял, понаблюдав за ними с минуту, была проста: орихалк.

Эти безумные рогатые крысы-переростки не просто так перемалывали орихалковую руду. Их тела поглощали орихалк.

Это было не просто поедание, не просто перемалывание камня в пыль. Нет, это был какой-то извращённый, противоестественный симбиоз, сращивание плоти и минерала, которое происходило прямо у меня на глазах. Это была одна из особенностей кобольдов, они могли укреплять свою кожу и кости с помощью руд. Тогда нет ничего удивительного в том, что они могли сейчас переламывать камни с «Кровью Богов»: должно быть, они до этого укрепили свои кости другими минералами, таких как медь, олово, цинк и железо.

И орихалк менял их сильнее остальных металлов. Буквально перестраивал изнутри.

Под редкой, жёсткой шерстью, покрытой проплешинами и язвами, бугрились мышцы неестественной, гипертрофированной формы. Они перекатывались под кожей при каждом движении, и в их очертаниях было что-то неправильное, какая-то угловатость, несвойственная живой плоти. Словно под кожей находились не только мускулы, но и что-то ещё: что-то твёрдое, кристаллическое, прораставшее сквозь ткани, словно корни ядовитого растения. В свете костра и факелов на их боках иногда вспыхивали крошечные, едва заметные алые искорки: те же самые, что я видел в орихалковой жиле, когда мы только вошли в пещеру. Это была не игра света. Это была сама руда, проступающая сквозь истончившуюся, изъязвлённую шкуру, въевшаяся в организм настолько глубоко, что стала его частью.

Но главное — кости. Их кости, пропитанные орихалком, должны были быть невероятно прочными. Возможно, прочнее бронзы и даже железа, но я сомневался, что прочнее качественной стали, ибо они все ещё были прикованы на ржавые цепи к стенам. Да и вид у них не был здоровым. Но все же, потенциально, это делало их не просто опасными противниками: это делало их ходячими таранами, живыми орудиями разрушения, которых с трудом возьмёт обычное оружие. Одна мысль о том, чтобы скрестить с такой тварью клинок, вызывала холодный пот