Энчантра. Тринадцать клятв - Кейли Смит

23 марта

Сегодня канун моего дня рождения, а я совершенно забыла. Сейчас я должна была наслаждаться оперой в театре Арджентина в Риме. Билеты мне подарила сестра. Но вместо этого я решила приехать в это проклятое место. Впервые в жизни я проведу день рождения без мамы и Офелии. На ужин не будет ни праздничного гамбо с андуйской колбасой, ни хлебного пудинга с белым шоколадом. Если бы Роуин не напомнил мне дату, я бы даже не заметила, как прошел день рождения.

Роуин уговорил меня отпраздновать сегодня вечером – ?нет никакой гарантии, что я переживу следующий раунд Охоты и мы сможем отметить завтра. Жутковато, конечно, но если будет торт – я согласна.

Похоже, у Сильверов есть строгие семейные традиции. Но последние годы его братья и сестры праздновали свои дни рождения в аду, и он пропустил их торжества. Роуин заверил меня, что за ужином нас ждет восхитительное развлечение.

Конечно, все это меркнет по сравнению с тем, что вскоре нам предстоит срывать друг с друга одежду в коридоре на глазах у его семейства и зрителей Нокса. Надеюсь, представление получится достаточно увлекательным, чтобы удовлетворить извращенную публику. И утолить непреодолимый голод, от которого я никак не могу избавиться.

Целую,

Женевьева

Женевьева защелкнула крошечный сердцевидный замочек на дневнике и запихнула его обратно на дно чемодана. Аккуратно перекладывая вещи, чтобы его спрятать, она заметила книгу, которую взяла из библиотеки – ту самую, с разделом об алой гнили, – и пообещала себе ознакомиться с ней до следующего раунда Охоты. Или хотя бы взять с собой, чтобы было хоть какое-то развлечение, когда они с Роуином окажутся где-нибудь вдвоем.

А значит, придется признаться ему, что она хочет помочь. И хочет помогать даже после Охоты, если удастся выжить.

А еще рано или поздно придется поднять тему пи- сем, которые он писал семье… И конвертов из поместья Гримм…

Женевьева не сомневалась – именно в этих конвертах лежали письма, которые она писала Баррингтону… но черт возьми, зачем Роуин хранил их у себя?

Она правильно сделала, настояв на отказе от близости «без привязанности». И дело не только в его странной способности быть заботливым, а потом утверждать, что это просто секс. Нет, все гораздо глубже. Она открылась ему, обнажила свои самые потаенные мысли, а он явно что-то скрывал.

– Готова, проблема? – спросил Роуин с порога.

Женевьева вздрогнула от звука его голоса – ею овладели раздражение и предвкушение одновременно. Роуин оставлял ее с Умброй, чтобы подготовиться к празднованию ее дня рождения в столовой – сразу после их маленького представления.

Все придут в столовую на ужин ровно к семи. Значит, нам нужно быть там хотя бы без пятнадцати.

Она не была готова. Не только к представлению – она еще даже не оделась.

Женевьева выбрала платье, которое обещала Офелии надеть в оперу. Бирюзовый бархат совпадал с цветом ее глаз; корсет с заниженной талией сходился чуть ниже пупка. Глубокий вырез в форме сердца открывал грудь, но длинные рукава придавали немного скромности – объемные в плечах, они постепенно сужались к запястьям. Корсет шнуровался сзади, и Женевьева не могла завязать его сама.

– Женевьева?

– Мне нужна помощь, – вздохнула она, когда он вошел. – Можешь зашнуровать?

Он подошел, внимательно осмотрел платье и начал молча затягивать ленты. Когда она почувствовала случайное прикосновение его пальцев к обнаженной коже – он продевал ленты в шелковые петли, – у нее по спине пробежали мурашки.

– Глубокий вдох, – подсказал он, и она послушно вдохнула, пока он затягивал корсет и завязывал аккуратный бант.

Она отошла и сделала небольшой поворот.

– Как я выгляжу? Не слишком разоделась?

Он долго молчал – золотые глаза изучали каждую деталь, пробуждая проклятых бабочек в животе.

– Нет. Не слишком.

Женевьева поморщилась. Она ждала совершенно другого. «Идеально», «роскошно» или «безупречно» – вот ее предпочтения.

– Готова? – снова спросил он.

Снова нет, но она все же кивнула.

Казалось, он заметил ее сомнения.

– Это только между нами, проблема. Еще несколько дней назад ты ненавидела меня за то, что я чертов дикарь, помнишь? Просто направь эту страсть в нужное русло, и никто не заметит разницы.

Она действительно так сказала? Это было до того, как они разделили постель. Сейчас говорить о ненависти к нему казалось неправильным – всего несколько часов назад он заставил ее испытать нечто совершенно противоположное.

Она ненавидела Фэрроу. Цвет зеленых оливок. Влажность. Воронов.

Роуин же вызывал… раздражение. Она больше не понимала, как к нему относиться. Они не были ни настоящими мужем и женой, ни друзьями. Или были?

– Только не увлекайся, – напомнил он, вырывая ее из мыслей.

Она нахмурилась.

– С чего ты взял, что могу увлечься именно я?

Он фыркнул, будто мысль, что может увлечься он, казалась ему абсурдной. И разумеется, она восприняла это как вызов.

Роуин вывел ее в фойе и затянул в темный угол между колоннами у входа в бальный зал. Они расположились напротив огромного зеркала – Женевьева оказалась прижатой к стене, а Роуин навис над ней.

Она очень старалась сохранять хладнокровие, но воспоминания о губах Роуина на ее коже всего несколько часов назад наполняли предвкушением. Она целовалась со многими – если точнее, их было двадцать семь, – но, за исключением Фэрроу, ничьи поцелуи не западали ей в душу. И хотя происходящее планировалось как притворство, ее тело явно считало иначе. И трепет ее сердца, когда Роуин провел кончиками пальцев по ее подбородку, был явным тому доказательством.

– Расслабься, проблема, – прошептал он ей на ухо, призывая тени. Они извивались вокруг, зарывались в волосы, закручивались вокруг талии. – Не думай о чужих взглядах. Сосредоточься на мне.

Она пристально уставилась в его глаза.

– Вот так, – прошептал он. – И помни: ты можешь остановиться в любой момент, если почувствуешь дискомфорт или неловкость из-за внимания посторон- них.

– Ты тоже, – прошептала она.

Он усмехнулся.

– Думаю, об этом беспокоиться не стоит, проблема.

Снова вызов.

Улыбка, тронувшая ее губы, сначала была невинной. Милой. Она прислонилась спиной к стене и немного подала вперед бедра – не вызывающе, а просто для удобства. Ее локоны были собраны в небрежный французский пучок – на пальцы можно было накручивать только те пряди, которые обрамляли лицо. Женевьева обошлась ими.

– Знаете, что я думаю, мистер Сильвер? – промурлыкала она, глядя на него сквозь густые ресницы и задумчиво постукивая указательным пальцем по нижней губе. Намеренно привлекая его внимание к своим губам. Это срабатывало. Всегда.

– Что же? – спросил он, и его