Хроники Аластора 1-3 - Джек Холбрук Вэнс

фигур плясали, как нелепый театр теней на фоне бледнеющего неба. Треваньи шипели, изрыгая страшные угрозы, и гортанно стонали от боли – фаншеры сражались, сохраняя гробовое молчание. Прозвучали полицейские горны. Размахивая чёрно-серым правительственным флагом, блюстители порядка двинулись к месту сражения. Треваньи, осознавшие наконец, что их противники не боятся ни боли, ни смерти, дрогнули. Фаншеры преследовали их с неутомимостью демонов судьбы.

Заливались горны, громкоговорители приказывали дерущимся немедленно бросить оружие. С полицией обошлись бесцеремонно – констеблей разогнали прикладами и пинками, чёрно-серый флаг разорвали и втоптали в грязь. Начальник патруля вызвал Цирканию. Главный констебль Филидиче, разбуженный ни свет ни заря и уже крепко недолюбливавший фаншераду, приказал ополчению – роте вооружённых триллей-добровольцев из окрестных деревень – выступить и навести порядок.

Когда ополчение прибыло в долину Изумрудных Призраков, уже давно взошло солнце. Местные жители презирали треваньев, но привыкли к ним и воспринимали их существование как должное. Фанатики-фаншеры представляли для них загадку, выходившую за пределы повседневного опыта и, следовательно, враждебную. Оправившись от панического страха, треваньи бросились вслед за теснившими фаншеров ополченцами – последними, подпрыгивая на ходу, с холмов бежали музыканты треваньев, визгливо дувшие в рожки и наполнявшие долину диким радостным гиканьем.

Фаншеры отступили под прикрытие рощи деодаров. Навстречу ополчению вышли только Джуниус Фарфан и несколько его ассистентов. Проповедники коллективного индивидуализма уже не надеялись на победу – всесильное правительство выступило на стороне врага. Капитан ополченцев вышел вперёд и приказал фаншерам освободить долину.

– На каком основании? – спросил Фарфан.

– Ваше присутствие провоцирует беспорядки.

– Наше присутствие законно.

– При всём при том оно создаёт трения, ранее не существовавшие. Законность – практическое, а не абстрактное понятие, законностью нельзя злоупотреблять. Находясь в долине Изумрудных Призраков, вы злоупотребляете правами в ущерб другим. Я вынужден настаивать на выполнении приказа.

Джуниус Фарфан посовещался с товарищами. Плача навзрыд – погибла его мечта, – он повернулся, чтобы обратиться к фаншерам, ждавшим указаний в тени деодаров. Увидев спину ненавистного идеолога святотатцев, кто-то из одурманенных ракхом треваньев не удержался – брошенный нож вонзился Фарфану под затылок. Из рощи деодаров прозвучал нестройный стонущий хор удивления невероятной подлостью мира. Широко раскрыв глаза от ужаса, фаншеры бросились на треваньев, на ополченцев – на всё, что попадалось под руку. Ополченцы, не желая умирать из-за чужой склоки, побросали оружие и задали стрекача. Сцепившись мёртвой хваткой, треваньи и фаншеры катались по земле, горячечно уничтожая друг друга.

В конце концов, подчиняясь некоему таинственному инстинкту взаимопонимания, оставшиеся в живых расползлись и разошлись. Треваньи вернулись за холмы, в причитающий табор. Фаншеры, побродив по опустевшему палаточному городку, двинулись гуськом вниз по долине. Фаншераде пришёл конец. История свершилась.

Много месяцев спустя всемогущий коннатиг, беседуя с одним из министров, вспомнил о битве в долине Изумрудных Призраков:

– Я был поблизости, меня ставили в известность. Трагическое стечение обстоятельств.

– Не было возможности предотвратить или остановить столкновение?

Коннатиг пожал плечами:

– Разумеется, я мог бы вызвать Покров. Но предыдущая попытка принуждения в сходной ситуации – помните бунт тамаршистов на Рамнотисе? – не дала результатов. Больное общество подобно человеку, страдающему несварением желудка. Облегчение наступает, когда система прочищается.

– И всё же – сколько людей заплатили жизнью за катарсис?

Коннатиг сделал жест, одновременно выражавший сожаление и демонстрировавший неизбежность:

– Меня радует веселье в пивной, на постоялом дворе, в портовой таверне. Я странствую по мирам Аластора и всюду нахожу людей, с моей точки зрения, достойных восхищения – проницательных, утончённых, искусных. Люблю таких людей. Пять триллионов человек, и каждый – мир в себе, уникальный, незаменимый… Иногда я встречаю людей, достойных ненависти. Смотрю им в лицо и вижу коварство, жестокость, разложение. А потом думаю: они тоже полезные компоненты всеобщего механизма, они служат образцами, в сравнении с которыми добродетель измеряет самоё себя. Жизнь без контраста – как пища без соли… Будучи коннатигом, однако, я обязан мыслить в терминах долгосрочной политики. Тогда я представляю себе некоего суммарного, обобщённого человека с лицом, составленным из пяти триллионов лиц. К этому абстрактному человеку я не испытываю никаких чувств. Так я смотрел на вещи, когда назревала и началась битва в долине Изумрудных Призраков. Фаншерада была обречена изначально – трудно вообразить себе человека более неприспособленного к действительности, чем Джуниус Фарфан! Конечно, некоторые его последователи выжили, но фаншеров как таковых больше нет и не будет. Одни переселятся в другие миры. Иные – немногие – станут старментерами. Самые упрямые до конца своих дней не изменят принципам фаншерады, и с ними умрёт их дело. Но каждый, кто участвовал в движении, будет помнить великую мечту, будет знать, что он не такой, как бесчисленные толпы, никогда не стремившиеся к славе и потому неспособные познать всю глубину трагедии, имя которой – жизнь человека.

Глава 20

На Рэйбендери вернулся Глэй – в грязной и рваной одежде, с перевязанной рукой.

– Где-то надо жить, – мрачно сообщил он. – Здесь не хуже, чем где-нибудь ещё.

– Ничем не хуже, – согласился Глиннес. – Ты, конечно, не позаботился привезти деньги.

– Деньги? Какие деньги?

– Двенадцать тысяч озолей.

– Нет.

– Очень жаль. Касагейв уже присвоил титул лорда Амбаля.

Глэя не интересовали мелочи жизни. Опустошённому, весь мир казался ему серым и плоским:

– Допустим, он действительно лорд Амбаль – это даёт ему право на владение островом?

– По всей видимости, он так считает.

Звонок заставил Глиннеса подойти к телефону. С экрана смотрело лицо Акадия:

– А, Глиннес! Хорошо, что ты дома. Мне нужна твоя помощь. Ты не мог бы заехать на Роркин Нос как можно скорее?

– Мог бы, если мне заплатят по установленному тарифу.

Акадий нетерпеливо махнул рукой:

– Мне не до шуток. Ты можешь приехать или нет?

– Так и быть. В чём дело?

– Объясню, когда прибудешь.

Акадий встретил Глиннеса у входа и почти бегом провёл его в кабинет.

– Разреши представить тебе двух должностных лиц, явившихся из полицейского управления префектуры. Их ввели в заблуждение: они считают, что я – усталый, нервный человек! – нарушил закон. Справа от тебя – глубокоуважаемый главный констебль Бенко Филидиче, слева – инспектор Люциан Доул, следователь, тюремщик и распорядитель прутаншира. Господа, перед вами мой друг и сосед, Глиннес Хульден – как вы, наверное, помните, доблестный правый центральный нападающий «Танчинаров».

Трое обменялись приветствиями, после чего Филидиче и Доул вежливо обсудили достижения Глиннеса в хуссейде. Плешивый Филидиче – дородный, даже грузный чиновник с печальным бледным лицом и холодными голубыми глазами – был в костюме из толстого сукна цвета дублёной кожи, с чёрными галунами. Доул, поджарый сыщик, длиннорукий и длинноногий, с длинными костлявыми пальцами и костлявой же, чрезмерно выразительной физиономией, не уступал бледностью начальнику, но щеголял копной матово-чёрных волос. Доул вёл себя нарочито вежливо и деликатно, будто постоянно боялся кого-нибудь чем-нибудь обидеть.

Акадий обратился к Глиннесу