Ворон из рая - Тисато Абэ

насыщенного синего цвета и вздымающимися, словно живые существа, белыми облаками был настолько сильным, что жгло глаза. На его фоне стоял и дерзко улыбался единственный в этом мире человек.

Ясухара Хадзимэ… или Ясухара Саку, весело обратился к Хакурику-ко:

– Я ведь бросил табачную лавку. Так что надо бы на время домой вернуться. Надеюсь, отпустишь, да?

Убить его нельзя. И главное, во внешнем мире нужно подтверждение, что он жив. Что бы ни чувствовал Хакурику-ко, в ответ на просьбу он улыбнулся той самой улыбкой, какую видел Хадзимэ в первый день в Ямаути, и произнес:

– Разумеется. Желаю благополучно добраться домой.

У ворот Судзаку-мон, где обычно и днем и ночью трудятся толпы, полностью остановилась работа. Прервавшие деятельность чиновники ведомства этикета и торговцы затаив дыхание наблюдали за человеком, который в окружении знатных особ возвращался во внешний мир.

Каждый из собравшихся – кто с любопытством, кто со страхом, кто с недоверием – не сводил глаз с Ясухары Хадзимэ. Но мужчина, пришедший на эту землю как сын Саку, короля Подземного города, держался так же, как и несколько дней назад: без тени напряжения он собирался в обратный путь – в мир людей.

Карасу-тэнгу, которому было поручено сопровождать его, волнуясь, проводил гостя до вагонетки. Хадзимэ забрался в наскоро приготовленный грузовой отсек. Оставалось лишь тронуться. И вдруг он оглянулся через плечо:

– Эй, Ёрито, не поедешь со мной?

– А?

От неожиданности юноша вытаращил глаза. Хадзимэ пожал плечами:

– Теперь работать под началом Сэссая, наверное, так себе затея? С этими ребятами не раз еще придется препираться. Если поможешь, буду благодарен.

– Ёрито! – с укором крикнул Харума, тот, кто до сих пор покровительствовал ему и продвигал по службе. А рядом стоял Хакурику-ко и с улыбкой сверлил юношу взглядом.

Тот посмотрел на бесстрастного Хадзимэ, а затем на улыбающегося Хакурику-ко… и принял решение. Дрожащей рукой он вытащил свой меч тати. С мягким шуршанием развязался алый шнур, на котором повисло металлическое кольцо, нужное для фиксации. Медленно двигаясь вперед, он снова перемотал оружие, завязал узел, после чего опустился на колени перед Хакурику-ко.

– Я возвращаю тати.

Харума замер. Хакурику-ко смотрел на почтительно протянутый меч точно так же, как наблюдал с дамбы за конями, которые корчились в предсмертных муках.

– Ты вообще понимаешь, что это означает? – Вопрос Харумы прозвучал угрожающе. – Для твоего отца это так просто не закончится. Тебе не стыдно перед предками, которые до конца исполняли свой долг как аристократы?!

Ёрито помолчал и покачал головой.

– Я виноват перед родителями. И перед вами, господин. До сих пор вы относились ко мне с благосклонностью, а я обманул ваше доверие. Простите меня. Но я больше не смогу служить вам с теми же чувствами, что и раньше.

– Глупец!

Не обращая внимания на брань Харумы, Хакурику-ко беззвучно принял протянутый меч тати.

– Иди, – лишь сказал он низким голосом.

Ёрито склонился в глубоком поклоне.

– Благодарю вас за то, что вы для меня сделали.

Он быстро запрыгнул в вагонетку, в которой сидел Хадзимэ, и карасу-тэнгу, наблюдавший за происходящим, запустил ее. Фигуры сородичей стали стремительно удаляться. Они не спускали с него глаз, и, пока их силуэты не превратились в крошечные точки света и не исчезли за поворотом, Ёрито смотрел на них в ответ.

Некоторое время спустя воздух изменился и скорость вагонетки замедлилась. Когда карасу-тэнгу открыл дверь, вместе с ярким светом в лицо ударил ветер с характерным для внешнего мира металлическим запахом.

Солнце уже клонилось к закату. Когда Ёрито и Хадзимэ вышли из здания, замаскированного под гараж, гладь озера, сияющая светом лучей заходящего солнца, покрылась золотой рябью. Близко к центру водоема виднелся плавучий остров, и мост, перекинутый к нему с противоположного берега, сверкал ярко-алым.

Тем временем карасу-тэнгу убежал к домику рядом с гаражом, чтобы получить указания от Великого Тэнгу. Цикады стрекотали так, словно весь лес шепотом переговаривался. Оставшись вдвоем, Ёрито и Хадзимэ спустились к кромке воды и стали ждать возвращения карасу-тэнгу. Под ногами была сплошь галька, поднятые ветром легкие волны плескались о берег.

Небрежно отмахнувшись от подлетевшего комара, Хадзимэ повернулся к Ёрито:

– Ты ведь в Ямаути был элитой, верно? Я сам тебя позвал, но все-таки спрошу: ты уверен, что правильно поступил?

Ёрито, не ожидавший вопроса, невольно усмехнулся.

– Если честно, я до сих пор в смятении. Не могу поверить в то, что со мной сейчас происходит. Однако Хакурику-ко неправ, – продолжил он. – И раз я больше не смогу служить ему с теми же чувствами, что прежде, другого выбора у меня, наверное, нет.

– Вот как, – рассеянно ответил мужчина, наклонился и стал перебирать мелкие камешки, тщательно изучая их.

– А вы, господин Хадзимэ, что собираетесь делать дальше?

Ясухара Сакусукэ… король Саку по-прежнему числится пропавшим без вести.

– А-а, – без энтузиазма протянул Хадзимэ и с раздражением добавил: – Раз в Ямаути его тоже считают мертвым, даже если он и жив, вряд ли собирается объявляться. Наверное, живет себе припеваючи под совсем другим именем. Я ведь говорил, что приехал в Ямаути не только ради отца. Когда все подготовлю, вернусь туда. И если найдется кто-то, кому можно будет продать гору, отдам ему права.

Он поднялся и бросил плоский камешек в озеро. Тот плюхнулся в воду и, ни разу не подпрыгнув, ушел на дно.

– А что ценного вы для себя узнали, господин Хадзимэ?

Мужчина смотрел, как с поверхности воды исчезает рябь. Не отрывая взгляда, он заговорил:

– …Помнишь, я рассказывал про девочку-беженку?

– Да.

О ее интервью, в котором она называла почти раем безопасную жизнь без нужды в одежде, еде и крыше над головой.

– Раньше я жил, опираясь на эти слова. Раз вокруг не слышно выстрелов, раз обеспечен одеждой, едой и жильем, значит, мне повезло. Значит, я живу в раю.

Хадзимэ достал из кармана кисэру и покрутил ее в руке.

– Теперь понимаю: на самом деле в те времена я был в отчаянии. Убедив себя, что у меня все отлично, перестал ждать от жизни чего-то еще. В каком-то смысле я думал совершенно противоположное тому, что говорил вслух. В глубине души я считал, что здесь все равно ад, – монотонно говорил он. – Я жил, глядя на мир свысока, был ужасным наглецом. И называл странными тех, кто не выдержал такой жизни и покончил с собой. Мне хватало нахальства считать близкого человека, который страдал, самым большим в мире дураком.

Он глубоко, как никогда прежде, вздохнул, положил руки на пояс и опустил голову.

– …А для того, кто умер, мир, наверное, и вправду был адом. Я поступил