1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Вот тут они и увидели меня, округлив от удивления глаза.

Перед ними стоял шестнадцатилетний пацан с разодранной щекой, залитый чужой кровью, с охотничьим ножом в одной руке и немецким вальтером в другой. Рубаха превратилась в мокрую, тёмную тряпку, прилипшую к телу, на лице была размазана грязь.

За моей спиной, в дверном проёме, мялся бледный Петька.

Кочерга дрогнула и медленно опустилась.

Женщине в платке оказалось на вид лет пятьдесят. Она была сухой, жилистой, с глубокими морщинами у рта и тёмными, запавшими глазами. Посмотрев на меня несколько секунд, не моргая, женщина перевела взгляд на Петьку, затем снова на меня, на нож в моей руке и испачканную кровью ожежду.

— Господи Иисусе, — прошептала она и медленно осела на лавку, выронив кочергу, которая с грохотом упала на пол.

Вторая, худая, с заострившимся от недоедания и страха лицом, большими, светлыми, лихорадочно блестевшими глазами, оказалась помоложе, примерно лет тридцати пяти — сорока. Платок у неё съехал на плечи, обнажив тёмные, спутанные волосы, руки, державшие лампу, тряслись так, что стекло позвякивало о металлический обод.

— Немцев… убили? — произнесла она едва слышно, — Всех?

— Всех шестерых, — подтвердил я.

— И ихнего… главного, в фуражке который?

— И его тоже.

Молодая баба один раз коротко всхлипнула, потом зажала рот ладонью и замотала головой, словно не верила, что бояться больше нечего.

— Ты правду говоришь, мальчик? — старшая подняла на меня глаза, — Не обманываешь?

— Пойдёмте, покажу, если хотите.

— Нет! — молодая испуганно вскрикнула и отступила в глубь комнаты, — Нет, не хочу, не надо, я не пойду туда…

Старшая посмотрела на неё, затем снова перевела взгляд на меня.

— Верю, не стал бы ты врать, весь в крови ихней стоишь, — произнесла она тяжело и заплакала.

Не так, как плачут женщины в кино, красиво и трогательно, а по-настоящему, страшно, с воем, который поднимается откуда-то из-под рёбер и рвётся наружу, как зверь из клетки.

Она выла, раскачиваясь на лавке, обхватив себя руками, и слёзы текли по её морщинистым щекам двумя горькими дорожками, а из горла вырывались хриплые, судорожные звуки, от которых у меня свело скулы.

Молодая тоже заплакала, тихо, прижавшись к стене и закрыв лицо ладонями. Лампа в её руке опасно накренилась, и я шагнул вперёд, осторожно забрав её из ослабевших рук, и поставил на стол.

Петька стоял в дверях, не двигался. Я видел, как он сглатывает слюну, как ходит кадык на его шее, как подрагивает подбородок.

— В деревне только вы двое или ещё кто остался? — поинтересовался я, когда рыдания начали стихать.

Старшая утёрла лицо подолом передника, шумно втянула носом воздух и заговорила, сперва сбивчиво, комкая слова, потом ровнее.

— Трое нас, я, Нюра, — указала она пальцем на вторую женщину, — то есть, Анна Григорьевна, и ещё дед Архип, он в погребе сидит, не вылезает уже второй день, боится, старый.

— А вас-то саму как зовут?

— Мария Тимофеевна, можно просто тётя Маша.

— Тётя Маша, деревня ваша как называется? — уточнил я.

— Дубки, — ответила Мария Тимофеевна, — Было двадцать три двора, когда слухи пошли, что немцы близко, народ побёг, а у деда Архипа ноги не держат, он решил здесь остаться, сказал, не станет на подводе место занимать, пускай детки едут.

— А вы чего тогда?

— А мы с Нюркой его бросить не смогли.

— А бабка, которую они… — я не закончил фразу.

Мария Тимофеевна стиснула зубы, желваки проступили на её сухих скулах.

— Прасковья Ильинична, соседка моя… была.

— Немцы когда в деревне объявились?

— Два дня назад приехали, сначала в правлении засели, а после по домам пошли, искали мужиков и оружие. Прасковью допрашивали, орали, но она ни слова им не сказала, да и что сказать, ничего ведь и так не знала. Вывели Ильиничну из избы, и протащили через всю улицу, как собаку на верёвке, а потом пристрелил, как…

Женщина замолчала, зажав рот кулаком.

А вы где всё это время были?

— Мы поначалу с Нюрой в подполе сидели, — продолжила она через полминуты, когда немного справилась с собой, — Немцы в наш дом тоже заходили, но не нашли. Подпол у меня хорошо спрятан, за печкой, люк половиком прикрыт. Мы там просидели с вечера до утра, потом вылезли. Думали бежать, но куда с дедом? Он же идти не может, вот они нас и нашли. Поиздевались вдоволь, твари поганые, особенно над Нюркой, она ж баба видная, не чета мне, старухе.

Я сжал кулаки, прекрасно понимая, как именно они издевались, судя по рыку, который издал Петька, друг тоже всё понял.

Анна Григорьевна в очередной раз всхлипнула.

— А дальше что? — спросил я, стараясь скорее перевести тему.

— Нюрку заставили картошку чистить, яйца собирать, козу доить, а я воду таскала. Жрать им ублюдкам захотелось. Дед Архип в это время в погребе сидел, они его, слава Богу, не видели. Мы уж, если честно думали, конец нам пришёл, они ведь, — голос женщины окреп, и в нём проступила жёсткая, горькая злость, — Они сказали, что через несколько дней сюда приедет ещё человек тридцать, что тут будет стоянка, а мы должны будем их развлекать.

— Гады, — выплюнул Петька.

— Тридцать, это скорее всего рота или усиленный взвод. Немцы собираются использовать Дубки как опорный пункт.

Это было очень важно, именно такую информацию ждал Соколов.

— Значит, через несколько дней? — уточнил я.

— Так они говорили.

Я повернулся к Петьке.

— Давай-ка спустимся за дедом Архипом, поможем ему подняться, а потом ты пробегись по оставшимся домам, может, ещё кто-то прячется.

— Сделаю, — кивнул Зуев и метнулся к погребу, откинул половик в указанном месте и замер, смотря на ровные доски.

— Эмм-м…

— Так ты вон ту боковую досочку подцепи кочергой, видишь зазор небольшой имеется?

— Угу. Сейчас, да давай т зараза, поддавайся.

Я подошел к другу, помогая разобрать вход.

— Леха, прошептал Петька, — Дед два дня в погребе, может уже околел напрочь. Спустимся, а там окоченевший труп.

— Всё может быть, но давай надеяться на лучшее.

Доска поддалась с протяжным скрипом, за ней вторая и третья…

Из открывшегося лаза дохнуло сырым, погребным холодом, смешанным с запахом земли, прелой картошки и чего-то кислого, застоявшегося. Я взял лампу со стола и поднёс к краю.

Жёлтый свет провалился вниз, выхватив из темноты узкую, крутую деревянную лестницу с истёртыми ступенями, уходившую в земляной пол погреба. По стенам тянулись полки с банками, некоторые опрокинулись и разбились, на полу поблёскивали осколки стекла в мутной луже рассола.

— Дед Архип! — позвал я негромко, —