1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Зажмурился, крякнул, и по его серому лицу медленно разлилась краска.

— Хорошо-то как, — протянул он с чувством, — Вот это, Нюра, я понимаю, дело, — и тут же оглушительно чихнул.

Мария Тимофеевна тем временем повернулась ко мне, и её лицо, только что мягкое от заботы о деде, вновь сделалось строгим и хозяйственным.

— А ты, Алексей, погоди-ка, — женщина оглядела меня с ног до головы, задержавшись взглядом на пропитанной кровью рубахе, и покачала головой, — Господи, да на тебе же живого места нет. Снимай всё, живо, постираю, к утру просохнет у печи.

Я посмотрел на себя. Рубаха и правда превратилась в бурую, задубевшую тряпку, липнущую к телу. Штаны тоже были заляпаны кровью от колена до пояса.

— Не стоит, тётя Маша, — произнёс я, — Не до стирки сейчас. Нам скоро уходить.

— Как это не до стирки? — она уперла руки в бока, — Ты в таком виде куда пойдёшь? Тебя первый же встречный за версту приметит, весь в кровище, как мясник с бойни. Снимай, кому говорю. Ишь ты, собрались уходить на ночь глядя. До утра в деревне переночуете. Нормально отдохнёте, покушайте, а утречком с новыми силами в путь.

Логика в её словах была, и я уже потянулся к вороту, но женщина вдруг замерла на полуслове, будто споткнулась о собственную мысль. Постояла секунду, глядя куда-то мимо меня, а потом махнула рукой.

— Да что ж я, дура старая… Стирать вздумала, кровь-то всё одно не отойдёт, погоди-ка.

Женщина развернулась и быстро прошла за перегородку, туда, где стоял сундук. Скрипнула тяжёлая крышка. Мария Тимофеевна опустилась перед сундуком на колени и замерла, склонившись над ним. Из глубины пахнуло нафталином и слежавшейся тканью.

— Вот, — произнесла она глухо, доставая аккуратно сложенную стопку одежды, — Сынка моего, Гришки, всё чистое, глаженое.

Мария Тимофеевна поднялась, прижимая одежду к груди, и я увидел, как задрожали её губы.

По моему молчаливому взгляду она поняла, что я хотел спросить.

— Забрали его в первый же день, — произнесла женщина тихо, — Двадцать три года всего, высокий, статный, первый жених на деревне… так что его одежда как раз тебе впору будет, ты вон какой вымахал, хоть и молодой ещё, — Мария провела ладонью по сложенной рубахе, разглаживая несуществующую складку, — Всё лежит вот, жду. А кого жду? Может, и нет уже моего Гришеньки на белом свете…

— Не надо так, тётя Маша, — начал я, — Верить нужно, что ваш сын вернётся.

Женщина сунула одежду мне в руки и отвернулась на мгновение, смахивая с глаз слёзы.

Рубаха и штаны оказалась из плотного, добротного полотна, которое хранило слабый запах домашнего мыла.

— А теперь пошли, обмою тебя. Нюра, полей нам!

Меня вывели в сени. Мария Тимофеевна притащила деревянную лохань и ведро тёплой воды, подогретой на той же печи.

— Раздевайся до пояса, — скомандовала тётя Маша тоном, не терпящим возражений, — И ты, Петя, тоже иди сюда, на тебе хоть и меньше крови, но тоже вон, забрызган весь.

Петька, который до этого молча топтался у двери, подошёл неохотно. Лицо у него было всё ещё бледное, отсутствующее.

Я стянул задубевшую рубаху через голову. Мария Тимофеевна намочила чистую тряпицу, намылила её обмылком хозяйственного мыла и принялась оттирать кровь с моих рук, шеи, груди. Вода в лохани почти сразу стала розовой, потом бурой. Женщина работала молча, сосредоточенно, как работают деревенские бабы, привыкшие обмывать новорождённых, покойников и раненых, не делая между ними большой разницы в смысле необходимого ухода.

— Худой ты какой, — пробормотала она, проводя тряпицей по моим рёбрам, — кожа да кости, кормить тебя больше надо.

— Я не худой, хмыкнул в ответ, просто жилистый. Вы не смотрите так, я сильный, — получилось как-то неловко.

Нюра поливала мне на руки из ковшика. Руки у неё всё ещё подрагивали, и вода лилась неровно: то струйкой, то плеском.

Когда дошло до лица, Мария Тимофеевна вдруг остановилась.

— Ох ты ж, — выдохнула она, — Щека-то у тебя…

Я и сам почувствовал.

Стоило тёплой воде коснуться левой щеки, как её обожгло, а следом по коже потекло что-то тёплое.

Рана, оставленная ногтями офицера, от уха до скулы, снова открылась. Запёкшаяся корка размокла, и кровь потекла заново, тонкими струйками, смешиваясь с водой.

— Царапина, — произнёс я, — Ерунда.

— Молчи уж, царапина, — Мария Тимофеевна нахмурилась, разглядывая мою щёку в свете лампы, — Это тебя чем так? Будто кошка драла.

— Ногтями, — ответил честно, — Офицер, когда я его… В общем, вцепился в лицо.

Женщина поджала губы.

— Нюра, неси-ка сюда чистую тряпицу да ту склянку, что на полке в горнице стоит, которая с мутной водой. Это спирт хлебный, дед на растирку держит.

Нюра метнулась в горницу. Из комнаты донёсся голос Михалыча:

— Мой спирт трогать? Нюрка, поставь на место, зараза ты этакая!

— Дед, там мальцу лицо обработать надо! — крикнула в ответ Мария Тимофеевна.

— А, лицо, это другое дело, — тут же смягчился Архип, — На дело святое не жалко. Только не всё выливай, оставь на донышке, для сугреву!

— Старый дурак, тебе что, бутыля самогона мало?

В ответ Михалыч что-то пробубнил, но я не расслышал, но всё равно, не удержался и фыркнул, хотя щёку тут же снова обожгло болью. Петька рядом тоже криво усмехнулся, впервые за последний час.

Нюра принесла склянку и пару листов подорожника. Мария Тимофеевна усадила меня на низкую скамеечку, наклонила мою голову к свету и принялась за дело.

— Терпи, — предупредила она, — Жечь будет.

Она смочила тряпицу спиртом и приложила к разодранной щеке. Кожу обожгло так, будто по ней провели раскалённым железом. Я сжал зубы, но не дёрнулся. За двадцать лет прошлой жизни через мои щёки, руки и спину прошло столько всякого, что деревенская обработка спиртом воспринималась почти как ласка.

— Ишь, и не морщится, — с уважением заметила тётя Маша, — Другой бы визжал, как поросёнок.

— Привык, — ответил я.

Она внимательно посмотрела мне в глаза, но ничего не сказала, лишь промокнула рану, чистой тканью

— Вот так, держи, пока кровь не остановится. Ничего, до свадьбы заживёт, но след, боюсь, останется. Отметина на всю жизнь.

— Ничего, — произнёс в ответ, — Мужика шрамы не портят.

Дед Архип, услышав это из горницы, крякнул одобрительно:

— Верно баешь, парень! Меня вон в четырнадцатом годе штыком в бок пырнули, так я благодаря этому шраму полдеревни девок… — он осёкся, покосившись на женщин, и закончил совершенно по-другому, не так, как хотел: — в общем, гордился я тем шрамом.

— Будет тебе, старый охальник, — беззлобно бросила Мария Тимофеевна.

Пока она перевязывала мне щёку узкой полоской чистой