1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Ответа не последовало.

У меня неприятно кольнуло под рёбрами, Петька покосился на меня, и я увидел в его глазах ту же мысль: опоздали.

— Дед Архип! — повторил я громче, — Мы русские, свои! Немцев больше нет!

Только тогда из дальнего угла погреба, из-за огромной бочки с квашеной капустой, раздался звук, от которого у меня разом отлегло от сердца.

— Апч-хи! — а следом моих ушей достиг хриплый, скрипучий, как несмазанная дверная петля, голос: — Чаво орёшь? Не глухой, чай, прекрасно слышу…

Петька выдохнул и привалился лбом к краю лаза.

— Живой, чёрт старый, — пробормотал он, и в голосе его было столько облегчения, что хватило бы на десятерых.

— Сам ты чёрт, — донеслось снизу, — Кто такие, Маша, ты там?

— Здесь я, здесь, Архип Михалыч! — Мария Тимофеевна подбежала к лазу и наклонилась, — Наши это, свои мальчишки! Немцев побили, всех до единого!

Снизу раздался ещё один чих и глухое ворчание.

— Побили, говоришь? Хм-м, ну, допустим. А вытащить меня тогда кто-нибудь додумается, или мне тут до второго пришествия сидеть?

Я усмехнулся, сунул лампу Петьке и полез вниз.

Ступеньки заскрипели под моими ногами, одна треснула, и я чуть не провалился, успев перехватиться за верхнюю перекладину. Спрыгнул на земляной пол, и ботинки тут же чавкнули в чём-то мокром.

Петька спустился следом, держа лампу над головой, свет скользнул по погребу, вырывая из темноты приземистый, сводчатый потолок, ряды полок, пустые мешки, сваленные в углу, нечто, похожее на огромную гору тряпья.

Гора шевельнулась, а я подошёл ближе и присел на корточки.

Дед Архип сидел на перевёрнутом деревянном ящике, прижавшись спиной к земляной стене. На нём был овчинный тулуп, надетый поверх какого-то ватника, поверх тулупа ещё одна телогрейка, замотанная вокруг плеч и груди, как кокон, а на голове кроличья шапка-ушанка, завязанная под подбородком. Из-под шерстяного шарфа торчала жёлтая, седая борода, а из-под кустистых бровей на меня смотрели два живых, цепких, хитрых глаза. Дед варежкой вытирал распухший, красный нос, из которого практически беспрерывно текли сопли.

Рядом с ним стояла пустая глиняная крынка.

— Ну, здравствуй, дед, — произнёс я.

Старик смерил меня долгим, оценивающим взглядом, задержался на крови, покрывавшей мою одежду, на вальтере, торчавшем за поясом, на разодранной щеке, затем перевёл глаза на Петьку, стоявшего с лампой.

— Здравствуете, — коротко бросил Зуев.

— Здорово, коли не шутите, — проскрипел он, — Немца, значит, порешили?

— Порешили.

— Скольких?

— Шестерых.

Дед крякнул, пожевал губами.

— Вдвоём?

— Вдвоём.

— Врёшь.

— Хотите верьте, хотите нет…

Старик снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то такое, чего я не ожидал. Это было не удивление и не недоверие, а скорее тяжёлое, мужицкое, одобрение.

— Молодцы, — произнёс он коротко и тут же добавил: — Ну, чего стоишь? Вытаскивай давай, ноги затекли, сил нету.

Я присел рядом, закинул его левую руку себе на плечо.

— Петька, с другой стороны бери, — коротко бросил другу.

Зуев поставил лампу на полку, подошёл и подхватил деда справа. Из-за намотанного на него тряпья Архип казался неподъёмным.

Глава 24

— Осторожней, ироды, — зашипел дед, когда мы его подняли, — Ногу, мне не выверните!

— Терпи, Архип Михалыч.

— Я-то терплю, это вы парни криворукие.

Мы доволокли деда до лестницы, и тут начался настоящий цирк. Лестница оказалась узкой, рассчитанной на одного, а нас было трое, причём один из троих представлял собой многослойный тюк в тулупе и кроличьей шапке, который матерился на каждой ступеньке.

— Петька, лезь вперёд, — скомандовал чётко, — Я его снизу подсажу, а ты сверху тяни.

Зуев кивнул и полез наверх, перепрыгивая через ступеньку. Я обхватил деда поперёк туловища, стараясь не уронить и не задеть больные ноги.

— Ну, готов?

— Отродясь не был готов, — буркнул Архип.

Я начал подниматься, толкая деда вверх, тулуп расползался в руках, одна телогрейка сползла и повисла, как хвост павлина, причём общипанного.

Сверху Петька вцепился деду в ворот и потянул. Лестница жалобно заскрипела, одна ступенька хрустнула под моей ногой.

— Господи, уроните ведь, чёрти! — ахнула тётя Маша, заглядывая сверху.

— Не уронят, — прохрипел дед, — А уронят, так я им задам.

— Тяну! — крикнул Петька и рванул сильнее.

Дед вылетел через край лаза, как пробка из бутылки после того, как я подтолкнул его снизу последним усилием, а Мария Тимофеевна с Петькой подхватили его наверху.

Когда я вылез следом, дед Архип уже сидел на лавке, привалившись к стене, и тяжело дышал. Лицо у него было серым, в испарине, но глаза сверкали злым злорадством.

— Два дня, — прохрипел он, — Два дня в яме просидел, как крот. Спина не гнётся, колени не гнутся, нос течёт, а в утробе только сухарь и полкрынки молока.

— Архип, да что ты говоришь, там на полках заготовки стоят, неужто не испробовал, — вскинула брови Анна.

— Дура ты, Нюрка. Они ж на верхних полках стоят, где бы мне дотянуться?

— Ох, точно, прости Михалыч.

— Пустое, — отмахнулся он от женщины, повернувшись к Марии Тимофеевне, — Маша, у тебя чай горячий есть, а лучше чарочку наливки, а ещё лучше стопарь самогона.

— Я сейчас, Архип Михайлович, есть самогон. Я мигом принесу, — встрепенулась Нюра.

— А я чай поставлю, — крикнула Мария и метнулась к печке с такой стремительностью, будто только и ждала возможности занять руки чем-то знакомым.

Женщина загремела заслонкой, полезла за щепой. До моего слуха сразу же донеслось шуршание бересты.

Через минуту в печи занялся огонёк, и по тёмной избе поплыл тёплый, живой запах горящего дерева.

Мария Тимофеевна стащила с деда верхний слой тряпья, размотала мокрые обмотки на ногах, при этом охая и причитая.

— Ты бы хоть шевелился там, Михалыч, застудишься ведь!

— Да шевелюсь я, шевелюсь.

Они ругались привычно, по-семейному, как ругаются люди, которые вместе съели не один пуд соли.

Нюра поставила на печь чугунок с водой, достала откуда-то из-за балки жестяную банку с чаем, отсыпала в кружку щедрую горсть.

Когда вода закипела, и Мария налила дымящийся чай в большую щербатую кружку, она подошла к деду, присела рядом на корточки и протянула ему питьё обеими руками, бережно, как подносят лекарство.

— Пей, Михайлович, горяченький.

Дед обхватил кружку негнущимися, корявыми пальцами, поднёс к губам и сделал первый глоток.

В это же время вернулась Нюра, таща полупустую бутыль с мутной жидкостью.

— Вот это дело, наливай, да спасителям нашим тоже плесни. Они хоть и герои, порешили немцев, но мальчишки ещё, натерпелись поди страху.

— Угу, — не стал отрицать Петька.

— Не надо нам самогона, а вот от чая бы не отказались.

— Слабаки, — хмыкнул дед Архип, — беря стакан, наполненный практически