1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Друга тоже отмыли, оттёрли брызги крови с шеи и рук. Крови на нём было немного, но парень стоял покорно, как маленький, и позволял себя обихаживать. Видно было, что забота чужих женщин потихоньку возвращала его в чувство, вытаскивала из той чёрной ямы, куда он провалился после первого убийства.

Я натянул рубаху Гриши. Она и вправду пришлась впору, чуть широковата в плечах, но это даже к лучшему. Штаны сели как влитые. Чистая, сухая одежда после всего пережитого казалась невероятной роскошью.

Мария Тимофеевна смотрела на меня, и в глазах у неё стояли слёзы, но она улыбалась.

— Ну вот, — произнесла она, — Совсем другой человек, Гришина рубаха тебе к лицу.

Она вдруг шагнула вперёд и коротко, крепко обняла меня, ткнувшись лбом в моё плечо точно так же, как несколько часов назад это делал Васька на станции. Тётя Маша постояла так несколько секунду, потом отстранилась и деловито вытерла ладонью глаза.

— Так, хватит слёзы лить. Кормить вас надо, а то повалитесь без сил, за стол, оба, живо.

Спорить с ней было бесполезно, да и, честно говоря, не хотелось. После ночного боя и напряжения тело требовало еды с особой жадностью.

Мы вернулись в горницу. Дед Архип уже сидел во главе стола, размотанный из своих тулупов, оставшись в одном ватнике и всё той же кроличьей шапке, которую он снимать наотрез отказался. Перед ним стоял початый стакан самогона и лежал ломоть хлеба.

— Садитесь, вояки, — велел он, махнув рукой на лавку, — Маша, мечи на стол, что есть, будем наших спасителей потчевать.

Женщины засуетились. На столе почти мгновенно появилась варёная картошка в мундире, ещё горячая, исходящая паром, миска квашеной капусты с брусникой, полкраюхи чёрного хлеба, шматок сала, порезанный тонкими ломтиками, крынка молока и десяток яиц. По деревенским меркам военного времени это был настоящий пир, и я понимал, что женщины выставляют на стол последнее, лучшее, что у них есть.

— Тётя Маша, не нужно так, — попытался я возразить, глядя на сало, — Вам самим пригодится.

— Цыц, — оборвала она меня незлобиво, — В моём доме за столом не спорят, ешь, что дают.

Дед Архип пододвинул к нам с Петькой картошку.

— Навались, ребята и вот что, — он поднял узловатый палец, — картоху всухомятку не жуйте, капусткой закусывайте? Капуста, она после трудов ратных первое дело: и желудку легче, и дух бодрит.

Он подцепил заскорузлыми пальцами добрую щепоть квашеной капусты и демонстративно отправил в рот, аппетитно захрустев.

— Во! Чуешь, как хрустит?

— Дед Архип, ты на капусту особо не налегай, а то ночью опять воздух испортишь.

— Да ну тебя, Машка! Не бывало такого. Наговариваешь ты на меня.

— Ага-ага, — усмехнулась женщина.

Я взял горячую картофелину, и обжигая пальцы, разломил её пополам, втягивая носом обжигающий пар, затем присыпал солью, и следуя наставлению деда, зачерпнул капусты.

— Вкуснотища.

Еда показалась мне вкуснее любого блюда из моей прошлой сытой жизни. Тело мгновенно откликнулось на тепло и пищу, а по жилам будто разлился огонь, который, впрочем, быстро потух, вызывая чувство расслабленности и сонливости.

Петька рядом ел жадно и торопливо, глотая почти не жуя. Мария Тимофеевна смотрела на него и качала головой.

— Не спеши, Петенька, не спеши, подавишься. Никто у тебя не отнимет.

— Он у нас проголодался, — вступился я за друга, — Мы со вчерашнего дня почитай ничего не ели, кроме сухаря.

— Батюшки, — ахнула Нюра, — Да как же так!

Она тут же подвинула к Петьке крынку с молоком.

— Пей, пей, милый, молочко козье, свежее, полезное.

Дед Архип тем временем сделал ещё глоток из своего стакана, крякнул, занюхал коркой хлеба и хитро прищурился, глядя на меня.

— А что, Алексей, — начал он, — расскажи-ка старику, как вы немцев порешили?

Пришлось рассказывать.

— Вот, как-то так, — развел я руками, а Петька вновь побелел, даже забыв про еду.

— Ножом, — уважительно повторил дед. — Это по-нашему, значит, подполз и того… — он выразительно чиркнул большим пальцем себе по горлу, — Меня этому ещё в Первую Мировую учили. Мы, бывало, тоже к врагам в окопы ночью хаживали, — он мечтательно зажмурился, — Эх, времечко было.

— Архип, ну что ты за ужином-то, — поморщилась Мария Тимофеевна, — Кусок ведь в горло не полезет.

— А чего? — искренне удивился дед, — Дело житейское, парни вот, понимают, — Михалыч подмигнул нам с Петькой, — Понимаете ведь, ребята?

— Понимаю, — усмехнулся я, беря ещё одну картофелину.

Зуев, наоборот, нахмурился, не спеша отвечать.

— Во! — обрадовался Архип поддержке, — А ты, Маша, капустку мальчишкам подкладывай и в мужские разговоры не лезь, — Архип повернулся к Петьке, который вновь принялся жевать сало, но уже без особого удовольствия, — А ты, парень, чего такой смурной, первый раз что ли человека жизни лишил?

Мой друг замер с куском во рту и опустил глаза.

— Первый, — произнёс он глухо.

Дед Архип неожиданно перестал балагурить, отставил стакан в сторону, наклонился через стол и внимательно посмотрел на Зуева, в этот момент в выцветших глазах старика я заметил искреннее сострадание.

— Тяжко? — спросил он тихо.

Петька кивнул, не поднимая головы.

— Это правильно, что тяжко, — произнёс дед, — Значит, душа у тебя живая, человеческая. Кому убить легко, тот не человек, а зверь, — дед немного помолчал, — Только ты вот что запомни, малец, тот, кого ты сегодня положил, он бы завтра Нюрку, да Машку пристрелил и тебя бы к стенке поставил, глазом не моргнув, а потом пошёл дальше и мамку твою пулями изрешетил.

Зуев вскинулся, сузив глаза.

— Да как…

— Запомни это, Петька, крепко запомни, — перебил его дед Архип, — И бей врагов наших без сожаления. Понял?

Глава 25

— Понял, — прошептал Петька, и я увидел, как у друга чуть распрямились плечи, будто слова деда Архипа сняли с них часть невидимой тяжести.

— Ну вот и молодец, — старик снова повеселел, откинулся спиной к стене и хлопнул ладонью по столу, — А раз понял, то ешь давай! Картошку ешь, кому говорю, да сальцем прикусывай. Маша, плесни-ка парню, — Михалыч покосился на суровое лицо Марии Тимофеевны и осёкся, — Эм-м, ну это… молока парню плесни. Чего уставилась?

— То-то же, — проворчала тётя Маша, но я заметил, как в уголках губ женщины спряталась улыбка.

Я ел и смотрел на ворчливого деда в кроличьей шапке, на строгую, добрую Марию Тимофеевну и тихую, настрадавшуюся Нюру, потихоньку оживающего Петьку и чувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое тепло, ради которого стоило сделать так, чтобы немчура, как можно раньше убралась с нашей земли.

— Ешьте, ешьте, — приговаривала Мария Тимофеевна, подкладывая нам то капусты, то