И мы сгорим - Александра Рау

Ему скоро школу заканчивать, а я… – Наполняя шприц, миссис Моретти почти раскрыла Грэму душу, но секундой позже уже опомнилась: – Да ладно, вам это незачем знать. Дайте руку. Это обезболивающее.

Он послушно вытянул правую руку и даже не заметил, как игла скрылась под кожей. Грэм жаждал облегчения, желал почувствовать в теле хоть немного прежней легкости. Как только миссис Моретти ушла, он собрался с силами и за пару минут добрался до стола, где открыл ноутбук и тут же зашел в поисковик. Переходя от запроса к запросу, Грэм пытался выяснить, что за змея той ночью была в его комнате. Он описывал симптомы интоксикации, размер и внешние характеристики рептилии. И хотя буквы перед глазами периодически расплывались, в итоге он все же заметил изображение, напоминающее его незваного гостя.

«Ленточный крайт активен и невероятно опасен в темное время суток, но днем забирается в укрытия или смиренно терпит, если с ним взаимодействовать. Обитает в Бирме, Индии, странах Юго-Восточной Азии…»

«Далеко же ты забралась, змейка».

Тот, кто способен превращаться в это животное, либо родом из тех земель, либо встречался с ним лично, либо настолько хорошо изучил его, что его тело обрело над этой формой отличный контроль. Иначе говоря, змея не могла оказаться в его комнате случайно. Это одновременно и успокаивало, и нет. Покушение не повторится, в этом Грэм был уверен. Но если сменить цель…

Оставалось надеяться, что убийца на время заляжет на дно.

Так или иначе, Грэм не мог перестать оглядываться. В первую ночь, проведенную в академии в полном сознании, он не сомкнул глаз – каждый шорох будто заставлял зажившую рану ныть, а ударившая в окно ветка и вовсе побудила его тихо выругаться, чего в этих стенах он никогда не делал. Остров одиночества и безмятежности, которым всегда была его комната, пропитался страхом смерти, и никакое проветривание не помогало от этого избавиться. Грэм нервничал – особенно тогда, когда пытался убедить себя, что для этого нет причин.

Он неустанно тренировался, ходя по комнате кругами, чтобы отследить, на сколько минут физической активности ему хватает сил, и спустя три дня отдыха решил, что больше не может сходить с ума в закрытом пространстве. Занятия по дисциплине «Теория и практика метаморфизма. Исторический и современный взгляд на процесс изменения формы и его механизмы» снова вернулись в расписание.

Грэм уточнил у миссис Моретти, не говорили ли студентам о его отравлении, и она ответила отрицательно. Сомнения в том, что она сказала правду, поселились в Грэме, едва он увидел две колонны старшекурсников, выстроившихся вдоль стен коридора, чтобы поприветствовать внезапно пропавшего профессора. Его встречали как – по меньшей мере – героя войны и гордость нации.

Впрочем, в «Игнис» о единстве нации заикаться не следовало – публика там всегда была исключительно многонациональной.

Такой радости на лицах, ведя свои занятия, Грэм, пожалуй, еще не видел. Это вдохнуло в него столько сил, что он болтал без умолку и даже отпускал шутки, забавляя учеников, которые такого доктора Хьюза тоже видели впервые. Он и сам себя не узнавал.

Как только ударили в колокол, а студенты дружно поблагодарили Грэма за интересное занятие, он упал в свое кресло, резко растеряв пыл. Тело еще не справлялось, но воспрянувший дух теперь грел его изнутри, словно полный дров камин, так что Грэм лишь взял небольшую передышку перед новым рывком со студентами помладше.

– Доктор Хьюз.

Наоми Аронсон, хоть Грэм и видел, как она выходила из кабинета, появилась перед ним с лицом, на котором смешались сожаление и нечто, свойственное только ей, – какая-то крупица дерзости, крошечное пламя, танцующее в глубине зрачка. Грэм настойчиво всматривался в нее, пытаясь понять, как эти противоречивые настроения так легко в ней уживаются.

– Где второе кольцо?

– Что? – Наоми вскинула брови.

– Кольцо в губе, – поспешил объяснить Грэм, сообразив, как вопрос звучал вне контекста его мыслей. – Вижу только в носу, а в губе…

– Потеряла.

– При обращении?

– Если станем ближе, я обязательно расскажу вам эту увлекательную историю.

Она подмигнула, и Грэм неосознанно оттолкнулся ногами от пола, отодвигая кресло назад, как будто мог увернуться от ее неуместных заигрываний.

– Смотрю, вам уже гораздо лучше, мисс Аронсон.

– А вечером вы…

Наоми успела вовремя прикусить язык: в кабинет толпой вошли студенты на два курса младше, и все очевидно стали тише, чтобы прислушаться к неформальному разговору преподавателя. Грэм жестом прогнал Аронсон, чтобы не плодить слухи. Она все равно придумает, как его достать. К тому же теперь у нее был мобильный – у Грэма не оставалось ни единого шанса скрыться.

Как он и думал, негодование Наоми тут же преобразовалось в непрерывную вибрацию в кармане брюк.

Спасибо, что выслушали.

Сарказмом сквозило даже сквозь экран.

Я знаю, что слишком напираю, но иначе до вас не достучаться, так что потерпите.

Вы долго были в больнице.

Не скажу, что тут много чего произошло, но мне кажется, нам надо кое-что обсудить.

Вечером вы будете в кабинете?

Рен, кстати, тоже хотел с вами поговорить. Я приведу его?

Грэм не выдержал и, дав ученикам время на выполнение теста, открыл диалог.

Вы обещали хранить мой секрет, мисс Аронсон.

А я ничего и не говорила, доктор Хьюз. Только пообещала договориться с вами о месте и времени.

Грэм не сомневался, что у нее для всего найдется оправдание. Даже если и разболтала бы, то сочинила бы невероятную историю о том, как Рен сам обо всем догадался или вытаскивал из нее сведения с помощью пыток.

Пытки… Тем утром Наоми звонила ему. Искала помощи у старшего, возможно, понимая, что сама не сможет защититься, а у сверстников не было власти и возможности помешать полиции. Она наверняка ждала, когда он прекратит ее мучения, но Грэм не просто не помог – он даже не явился в ту проклятую комнату в темном подвале общежития, где даже дребезжание ламп действовало на нервы.

Пусть внешне и казалось, что она пережила это куда лучше, чем Грэм – змеиный укус, ему все равно было стыдно.

Они долго тебя держали?

Субординации в их отношениях не было давно, как бы Грэм ни пытался создать ее видимость. Что ж, значит, границу можно переступить с обеих сторон.

Восемь часов.

Угрожали?

Скорее, давили. Думали, что я сломаюсь, если рассказать мне,