Академия ядов - Елена Станиславская

– Если там будет что-то о телесном, избавь меня от подробностей. – И она добавила, совсем уж напрасно, но хотя бы шепотом: – Хцорвету окхелова.

Мару все равно услышал.

– Да, знания отравляют, Островски. Только в данном случае звук «кх» правильно произносить ближе к «ц». Оцелова. Мне всегда нравилось это слово. Похоже на «поцелуи».

– Благодарю за наставление, – процедила Тьяна.

– Кстати, о поцелуях. Между мной и Ясеной ничего не было. Как я и сказал, только танцы и разговоры. В какой-то момент мне показалось, что она может заинтересоваться моими идеями – как представительница выселенного, а следовательно, угнетенного народа. Ты же поняла, что мать Ясены – эраклейка? Трудно не догадаться. В свое время ее чуть было не выслали из княжества.

– Так ты, значит, поделился с Рогоз идеей о спасении мира и заговоре древних родов?

– По верхам.

– Что было дальше? – Место, где недавно кипела злость, начало стремительно заполняться жалостью.

– Разве ты еще не поняла? – У Медовича дрогнул уголок рта.

– Рогоз пошла к твоей матери, все ей рассказала, и тебя положили в Арку.

Мару кивнул.

– Наверное, поэтому Ясена испытывает к тебе неприязнь. Увидела нас вместе и приревновала. Как я понял, у нее были чувства ко мне, но она облекла их в странную форму. Учти на будущее, Островски, в отношениях мне не нравится установка «ради твоего же блага».

– Я бы никогда так не сделала.

– Знаю.

Жалость, подобно свету, целиком наполнила Тьяну и расщепилась на множество искрящихся чувств. Приблизившись к Мару, она положила руки ему на плечи. Пальцы скользнули по галстуку, ловко завязали узел и разгладили ткань. Вначале Медович следил за движениями Тьяны, а потом поднял глаза, и их взгляды встретились. Из сонма чувств выделились два самых ярких: одно было нежностью, а как называется второе, Тьяна не знала. Но именно оно заставило тело податься вперед, когда Мару провел ладонью по ее бедру.

Вначале левой – по правому, медленно и будто вопросительно. Затем правой – по левому, тоже медленно, но уже без вопросов. Когда обе руки легли на талию Тьяны, она ощутила, как замедлилось дыхание и ускорилось сердце. От ладоней Мару, раскатываясь по телу волнами, шло тепло. Оно обволакивало, отгоняло боль после схватки с Лукой и растапливало колючий лед. Мягко потянув вниз, Медович усадил Тьяну к себе на колени. Несмотря на разгоравшийся внутри жар, ее охватило чувство спокойной уверенности. Она будто смотрела на тихую гладь океана, собираясь нырнуть и плыть так долго, как только сможет. А когда устанет, ляжет на спину, раскинет руки и ноги, а он пусть держит. Пусть качает и гладит.

Мару подался вперед, и Тьяна потянулась к нему, готовая раствориться в сиянии его глаз, в теплом дыхании, в запахе залива, улиц Вельграда, всей медовичевской жизни. Обвив руками его шею, Тьяна смежила веки и позволила себе забыть обо всем. Обо всем, кроме него. Кроме человека, так крепко и нежно держащего ее сейчас. Грудь прижалась к груди, губы соединились с губами, и все завертелось.

Поцелуй, второй, третий. А может, все еще первый? Тьяна не понимала, где завершается один и начинается другой. Они с Мару делали передышки, глотали воздух, терлись щеками, улыбались и смотрели друг на друга, но ничего не заканчивалось. В какой-то момент Тьяна запустила руки ему в волосы и неожиданно поняла, как давно хотела это сделать. Почувствовать плотность и мягкость кудрей, намотать их на пальцы, зарыться лицом. А еще она осознала, что не хочет молчать и сдерживать себя. Она будет говорить, и стонать, и громко дышать, и нашептывать глупости, и шутить.

Не боясь быть непонятой, Тьяна сказала первое, что пришло на ум:

– Только давай обойдемся без чайника и биты.

Медович запрокинул голову и засмеялся.

Она впервые услышала его смех, но тотчас решила, что это – лучшее в Мару. Ей нравились и его глаза, и волосы, и руки, и умение выкручиваться из сложных ситуаций, и идеи о спасении мира, и поцелуи, но этот мальчишеский беззаботный звон был прекраснее всего. Сердце сладко сжалось.

А потом еще раз, но болезненно и резко.

Охнув, Тьяна отстранилась от Мару.

– Нет, – прошептала она, чувствуя, как шатается и плывет комната. – Пожалуйста. Не сейчас.

«Любомор» не собирался давать поблажку. С углов набежала тьма, краски померкли, и лицо Мару начало затягиваться серой дымкой.

– Что с тобой? – Не дожидаясь ответа, он подхватил Тьяну на руки. – Я отнесу тебя во вречевальню.

– Нет. Не помогут. – Каждое слово давалось с трудом. – Это он. Ахокташ.

«Как когтем по сердцу». Крабух точно выразил то, что чувствовала Тьяна. Яд царапал грудь изнутри, будто был пленником, пытающимся выбраться наружу. Тело вздрагивало от его ударов. Казалось, если вдохнуть поглубже, станет легче, но грудную клетку словно забило чем-то.

Теперь «Любомор» был ее океаном, и она захлебывалась в нем.

– Что сделать? Как помочь? – Мару опустил Тьяну на кровать, а сам встал на колени. – Зорич? Может, он?

– Оно само. – Она с хрипом втянула немного воздуха. – Пройдет.

– А если нет?

Повернувшись к Медовичу, Тьяна увидела, как изменилось его лицо. Дело было не во мраке, подступающем со всех сторон, а в глазах. В них появилась тяжесть – тяжесть какого-то сложного решения. Поднявшись, Мару растворился в сером тумане. Тьяна хотела позвать его, но не смогла. Впрочем, он быстро вернулся. В руке поблескивал изогнутый нож.

– Ты же этого хочешь, да? – прошептал Медович. – Отпусти ее.

Тьяна не сразу поняла, что он обращается вовсе не к ней, а к яду. «Любомор» ответил новым ударом: тело выгнулось электрической дугой, изо рта вырвался сдавленный стон. Боль затуманила разум, но какая-то его часть продолжала хвататься за реальность. Что Мару имел в виду и почему взял нож? Ответ резанул, как новая вспышка боли.

– Нет! – Тьяна впилась ногтями в одеяло, попыталась подняться, но бессильно рухнула обратно. – Не надо.

Быстро закатав рукав, Медович вонзил нож в свою руку.

Лука хорошо заточила лезвие: оно легко вспороло кожу и выпустило кровь. Мару надавил сильнее. Алые струйки обвили запястье, капли забили об пол. Тьяна ясно видела их цвет, хотя все остальное тонуло в безжизненно-серых красках. От крови Медовича словно исходил свет, отгоняющий мрак. Тьма отползала, забивалась в углы, а вместе с ней уходила и боль. Тьяна попробовала вдохнуть – поглубже, по-настоящему, – и легкие наполнились.

Весь полученный воздух она вложила в крик:

– Хватит!

Мару застыл и посмотрел на нее. Сейчас было легко поверить, что он побывал в Арке, и не раз. На бледном лице безумно сверкали глаза. Топорщились растрепанные кудри. Из груди рвалось тяжелое дыхание. Всюду алели следы крови: на руке, на лезвии, на полу, на одежде.

– Мало, – сказал он. – Надо еще.

– Убери нож. – У Тьяны дрожал голос. – Мне лучше. Убери. Прошу!

Помедлив, Мару разжал пальцы, и сталь с лязгом упала на пол. Руки Медовича