Мастер Марионеток строит Империю. Том 5 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

мыльный пузырь. Золотые осколки разлетелись по собору, звеня, как битое стекло, и Люциан отшатнулся, в ужасе глядя на Синту, которая стояла в проломе, с кинжалами наготове и эмодзи над головой.

А потом просто развернулся. И побежал к ближайшей колонне. Подальше. Подальше от всего этого безумия.

Над головой Синты, провожающей взглядом сверкающие пятки графа, издевательски мигнул эмодзи:

Путь к алтарю был открыт.

Но я стоял и не мог сделать шаг. Проклятье… Как же это дерьмо перезапустить…

У Октавиана тоже были проблемы, он понял, что энергии не хватает.

Саркофаг пульсировал — быстро, жадно, ненасытно. Мирос тянул энергию, как бездонная черная дыра. Но фильтрация через Артемию шла слишком медленно. Девочка в кристалле была предохранителем, линзой, фильтром — она очищала дикую энергию Леса, делала её пригодной для ритуала. Но фильтр не справлялся. Слишком много энергии. Слишком мало времени.

Октавиан опустил руки и полез за пазуху. И достал кинжал с черным лезвием. Я отчетливо ощутил гнилостный запашок Бездны.

— К чёрту фильтрацию, — прохрипел Октавиан. Голос — сорванный, хриплый, нечеловеческий. Голос человека, который перешёл черту и знает это. — Я вскрою сосуд и заберу чистую кровь напрямую.

Он поднял кинжал.

Лезвие Бездны повисло над розовым кристаллом. Над спящей Артемией. Над маленьким лицом с закрытыми глазами и чуть приоткрытым ртом.

И начало опускаться.

…Девяносто семь сантиметров. Я не мог пройти девяносто семь сантиметров. Не мог поднять руку. Не мог шагнуть. Не мог даже крикнуть — голосовой модуль завис вместе со всем остальным.

Кинжал опускался. Его лезвие из Бездны легко пробьет розовый кристалл и доберется до девочки…

Узел Искажённой Логики в моей груди — тот самый Узел, который сломал меня — этот Узел был парадоксом. Куском реальности, который не подчинялся правилам. И если правила говорили, что я не могу двигаться в пространстве…

…то я изменю пространство.

Я нырнул. Сознание провалилось внутрь, в Узел, в трещину реальности, которая жила в моей груди.

Теперь я видел мир иначе. В виде кода. Собор стал структурой данных. Колонны, пол, люди — объекты с переменными. Кристалл с Артемией как контейнер, а сама девочка как вложенный объект.

Я выделил её. Как выделяют текст в документе (Арли мне показывала). Обвёл координаты. Захватил объект.

Ctrl+X.

Вырезать.

Пространство внутри кристалла дрогнуло. Артемия, маленькая фигурка с закрытыми глазами, мигнула. Как картинка на экране, когда её перетаскивают. Мигнула и исчезла. Просто исчезла. Была — и нет. Кристалл остался. Розовый, целый, светящийся. Но внутри было пусто.

Кинжал Октавиана ударил.

Чёрное лезвие Бездны с хрустом пробило розовый кристалл. Трещины побежали по поверхности, чёрные, глубокие, как трещины во льду. Кристалл раскололся. Осколки разлетелись. Октавиан стоял с кинжалом в руке, и на лезвии не было крови.

Потому что внутри было пусто.

Октавиан посмотрел на пустой кристалл. На пустоту, где секунду назад была девочка.

— Что… — начал он.

Ctrl+V.

Вставить.

Пространство в трёх метрах от алтаря пошло рябью. Пиксели… Воксели, мать их… Тихий хлопок, как будто кто-то открыл вакуумную упаковку.

И там появился я, полностью перезагруженный. Нырок в код реальности сбросил нагрузку, как перезагрузка компьютера сбрасывает зависшие процессы. Ядро в груди всё ещё мигало красным, но уже не так отчаянно. Левая рука собралась обратно, воксели втянулись на место, пальцы снова были пальцами. Правая рука…

В правой руке была Артемия.

Она спала. Просто спала. Щека прижата к моей груди, рот чуть приоткрыт, ресницы подрагивают. Ей снился сон. Какой-нибудь хороший, детский, глупый сон. Про котят, или про облака, или про то, как мама печёт пирог.

Да, мама-княгиня печет пирог, потому что почему бы и нет? Самая вкусная еда — та, которую приготовили с любовью.

Я прижал её к себе. Крепче. Укрыл полой плаща, старого, потрёпанного, прожжённого в десяти местах. Плащ был паршивый. Но он был тёплый. И он был между ней и миром, который только что пытался её убить.

— Спи, — сказал я. Тихо. Так тихо, что услышала только она. И то вряд ли. — Всё нормально. Я здесь.

Артемия вздохнула во сне. Уткнулась носом мне в грудь. Пальцы маленькой руки сжали край моего плаща.

Октавиан смотрел на пустой кристалл. И его лицо…

Я видел много лиц в своей жизни. Но лицо Октавиана в этот момент было чем-то новым. Это было лицо человека, который тридцать лет строил башню — камень за камнем, год за годом — и увидел, как она упала.

Не от удара, а от того, что кто-то просто вытащил один камень из основания.

Один камень. Одну девочку.

— Нет, — сказал Октавиан. Тихо. Почти шёпотом. — Нет-нет-нет…

Он повернулся к реактору. К алхимической конструкции из стекла, меди и серебра, которая стояла рядом с саркофагом и гудела. Энергия Дикого Леса всё ещё текла.

Фиолетовый поток лился сверху, через потолок собора, через руны. Раньше реактор принимал эту энергию, пропускал через кристалл с Артемией, фильтровал, очищал. Теперь фильтра не было. Теперь сырая, дикая, нефильтрованная энергия Дикого Леса хлынула в реактор напрямую.

Как вода в движок, рассчитанный на бензин.

Реактор взвыл. Стеклянные колбы треснули. Медные трубки раскалились добела. Серебряные катушки начали плавиться. Руны на корпусе вспыхнули — все разом, ослепительно, — и погасли. Одна за другой.

Я рванул себя нитями назад, унося Артемию в безопасное место.

Реактор взорвался. Чистой, концентрированной, дикой энергией Леса, которая копилась в реакторе и которой некуда было деться. Взрывная волна ударила во все стороны.

Октавиана подбросило в воздух и швырнуло через весь собор. Он пролетел метров десять, ударился о колонну, сполз по ней и остался лежать. Кинжал Бездны выпал из его руки и зазвенел по мрамору.

Мне тоже досталось. Я успел развернуться спиной к взрыву, закрывая Артемию собой. Волна врезалась в мою спину, и я почувствовал, как трещины на моём теле расширяются, как неоновый свет вспыхивает ярче, как Ядро снова мигает красным.

Но я устоял. Вцепился Нитями в мрамор и устоял.

Артемия спала.

Собор трясло. Колонны качались. С потолка сыпалась каменная крошка. Фрески трескались, золото и лазурь осыпались хлопьями, и фигуры Мироса на фресках разваливались на куски.

Пол шёл трещинами. Чёрный мрамор лопался, и из трещин бил фиолетовый свет — энергия Леса, которая хлестала из разрушенного реактора, как кровь из разорванной артерии.

И вся эта дикая нефильтрованная энергия хлынула в Саркофаг. Напрямую. Фиолетовый поток ударил в золотую крышку, и руны на ней вспыхнули так ярко, что