Бабник: Назад в СССР 2 - Роман Фабров

В ответ Серёга ударил по струнам своей «Иоланы», выдавая сочный, плотный аккорд, Юрка на заднем плане отчеканил ритм на барабанах, а их солист Генка, сверяясь с бумажкой, запел красивым, поставленным голосом:

«Колёса диктуют вагонные, где срочно увидеться нам…»

На этот раз вышло гораздо чище. Хотя ребятам следовало ещё немного порепетировать, слова идеально легли на плотный гитарный драйв. Энергетика в зале стояла бешеная.

Далее эстафету принял хор, безупречно исполнив «Прекрасное далёко». Едва стихли последние хрустальные ноты, Зоя подошла ко мне и уверенно заявила, что можно приглашать комиссию из райкома на генеральный прогон. На её лице читалось полное удовлетворение. Концерт, который мы готовили, обещал стать не просто школьным праздником, а грандиозным триумфом, который не стыдно показать даже перед представителями горкома.

Все юные артисты остались чрезвычайно довольны проделанной работой. На лицах девочек из хора читался неподдельный восторг, а пацаны из ВИА так и вовсе поймали настоящий кураж.

Когда Инна Петровна уже начала собирать свои папки с нотами, к краю сцены подошёл Серёга, бережно прижимая к себе гитару.

— Алексей, Инна Петровна, — обратился он к нам, переминаясь с ноги на ногу. — А можно нам ключи от зала оставить? Мы бы хотели ещё немного задержаться и порепетировать свой номер. Нам бы ритм-секцию в новой песне до блеска довести, чтобы на прогоне не опозориться.

Я вопросительно посмотрел на хормейстера. Инна Петровна, которая уже собралась уходить, добродушно улыбнулась Серёге. Новый хит явно размягчил её сердце.

— Ладно, ребята, оставайтесь, — бросила она, направляясь к выходу. — Только как закончите, ключи принесёте мне в кабинет. И попрошу вас сильно не задерживаться: в шестнадцать ноль-ноль мне нужно будет ехать в гороно.

— Мы всё понимаем, Инна Петровна! — ответил Серёга за всех и заверил её, что лично принесёт ключи вовремя и проконтролирует, чтобы актовый зал закрыли и свет выключили.

Педагог удовлетворённо кивнула и вместе с хористками покинула актовый зал. Мы с Зоей тоже не стали задерживаться и, попрощавшись с пацанами из ансамбля, которые снова подключали гитары к усилителям, собираясь рубить «Мой адрес — Советский Союз» до седьмого пота, вышли в коридор. Я закинул на плечо сумку и повернулся к Зое, задумчиво закрывшей свою толстую тетрадь со сценарием.

— Ну что, комсомольский актив, — с улыбкой пошутил я, кивая на дверь. — Раз музыканты остаются репетировать, то нам тут точно делать больше нечего.

Мы с Зоей вышли на крыльцо школы под унылый октябрьский дождь. Погода окончательно испортилась, но на душе у меня было солнечно. Дороги наши здесь расходились: мне нужно было поворачивать направо, к своему дому, а Зое — налево.

— Ну, до завтра, товарищ Зоя, — с улыбкой произнёс я и по-деловому протянул девушке руку.

— До завтра, Алексей, — пожала она мою ладонь в ответ, явно не поняв иронии, и напоследок пристально мазнула взглядом по моей многострадальной губе. Она раскрыла простенький советский зонтик и быстро посеменила по мокрому асфальту в сторону своего переулка.

Я же закинул пустую сумку на плечо и пошагал к себе. Впереди меня ждал тихий вечер, примерка обуви родителями и отдых перед завтрашним учебным днём. По крайней мере, я так думал. Однако дома меня ждал настоящий…

Глава 21

Впрочем, дома меня встретила вовсе не взбучка от родителей за непонятно откуда принесённые кроссовки. Они были настолько увлечены примеркой, что поначалу даже не заметили моего появления. «Вот блин, сам себе всё навыдумывал», — пролетела в голове мимолётная мысль. Из гостиной доносились весёлые голоса моих женщин и скупое ворчание отца. Я разулся в прихожей, тихонько прошёл к дверям комнаты и замер на пороге, оценивая обстановку.

Мама вовсю дефилировала перед отцом в новеньких заграничных кроссовках и синем спортивном костюме с надписью «Динамо», плавно покачивая бёдрами. Белоснежные «Цеха» сидели на её маленькой ножке практически идеально. Зато батя хмурился, усевшись на диване, и с явной завистью поглядывал в сторону счастливой супруги. Та пара кроссовок, что предназначалась ему, оказалась немного мала.

Иришка, сидя у бабушки на коленях, то и дело пыталась вырваться, чтобы тоже поучаствовать в примерке, но бабуля держала её крепко и только подливала масла в огонь.

— Ну-ка, Поль, пройдись ещё разок, — приговаривала она, поглаживая сестрёнку по голове. — Повернись… Ну как, не жмут?

— Что ты, мам! Сидят так, будто прямо на меня шили, — улыбалась мама, крутясь перед зеркалом и то и дело поправляя олимпийку. — Лёгкие, подошва пружинит. Одно удовольствие!

Она нахваливала немецкую обувь и радовалась как девчонка.

«Какая же дикость, — подумал я, глядя на хмурого отца. — Ну настоящий сюрреализм».

В моём времени, там, в XXI веке, у меня было всё. Стоило только щёлкнуть пальцами — и родители покупали мне любую одежду по первому требованию. Последний «Айфон», топовые «Найки», дизайнерские худи, куртки из лимитированных коллекций — я швырял их где попало, даже не задумываясь о стоимости. Для меня и моих сверстников это было само собой разумеющимся. Мы вечно были чем-то недовольны, кривили носы, если модель оказывалась прошлогодней или цвет «не тот».

А здесь, в Советском Союзе, взрослые, состоявшиеся люди радовались, как дети, каким-то кроссовкам — причём далеко не самого лучшего, не топового мирового бренда. Какая-то восточногерманская «Цеха», про которую в будущем вообще мало кто помнит! Но для мамы это был предел мечтаний: пройтись перед подругами на работе и поймать на себе их завистливые взгляды.

Странно, но за кусок хорошо прошитой кожи и резиновую подошву люди здесь были готовы стоять в километровых очередях, переплачивать спекулянтам огромные деньги или искать связи в закрытых распределителях.

«В какой же дефицитный голод загнали эту страну, — размышлял я, чувствуя, как цинизм смешивается с лёгкой жалостью к собственным предкам. — Диктатура дефицита. Если ты достал фирму — ты бог. Если нет — носи дубовые кеды и не отсвечивай».

— Да уж, — буркнул отец, с досадой глянув на кроссовки, и положил их на диван. — У меня вот палец упёрся так, что дышать больно. У этих фрицев всё через одно место! На этикетке написано сорок второй, а на деле — сорок первый, да и то с большой натяжкой. Повезло же тебе, Полин, — со вздохом пробубнил он себе под нос.

Во мне пробудился прагматик. Жалость жалостью, но для меня вся эта изголодавшаяся по импорту система представлялась идеальной питательной средой. То, что в моём времени считалось копеечным