Сантехника вызывали? - Алекс Купин

— Я тут разбирала её вещи, — сказала Клавдия, выкладывая на стол пожелтевшие конверты. — То, что осталось у меня на хранении. Смотрите, тут есть и письма Егора, ещё с армии, и фотографии всякие, ещё открытки поздравительные. А вот, гляньте, это она молодая, ещё до войны.

Я взял фотографию, с чёрно-белой карточки на меня смотрела женщина лет двадцати пяти, светлые волосы, улыбка уголками губ, простое ситцевое платье. Рядом с ней стоял мужчина в гимнастёрке, с сержантскими лычками на петлицах. На обороте было написано: «15 июня 1941». За неделю до войны получается.

— Муж её, — пояснила Клавдия. — Он погиб в сорок втором, подо Ржевом. Она его до конца жизни любила, так и не вышла замуж больше.

Я молча вернул фотографию. Что тут скажешь? Чужая история конечно была красивой, но не скажу, что тронула за душу.

— Вы это всё Егору отдайте, — сказал я. — Когда приедет.

— Отдам, — кивнула Клавдия. — Всё до последней бумажки, а то как же, я для того и храню. И сервиз тоже. Я его помыла и убрала.

Егор к слову приехал на следующий день. В четверг утром я сидел в подсобке, заполняя журнал вызовов, Гавриловна требовала отчётности, и спорить с ней было себе дороже, когда дверь отворилась и на пороге возник высокий, загорелый до черноты мужчина в штормовке и кирзовых сапогах. За плечами у него висел рюкзак, видавший виды, с потёртыми лямками и следами штопки. Лицо у него было обветренным, с глубокими морщинами вокруг глаз, такие бывают у тех, кто много времени проводит на солнце и ветру. На вид ему было лет тридцать пять, но из-за загара и щетины он выглядел старше.

— Это вы Громов будете? — спросил он, оглядывая стены с таким видом, будто пришёл не в ЖЭК, а в музей.

— Я, — сказал я, откладывая ручку. — А вы…

— Смирнов Егор Сергеевич. Сын Александры Михайловны, — «ну вот и имя узнал, как хотел», подумалось мне. Вслух же просто поздоровался.

Саня, сидевший в углу с «Ленинградской правдой», опустил газету и поднял глаза на Егора, тоже осмотрел его с интересом.

— Проходите, — сказал я, вставая. — Чаю хотите?

— Хочу, — сын Михалны благодарно кивнул. — Я же к вам прямо с поезда, только в гастроном зашёл, воды купил да соседку увидел. Двое суток в дороге провёл, и знаете, почти не спал, как узнал что случилось так сразу сюда. Мы далеко были, почта не приходила. Неловко как-то вышло, — мужчина опустил голову и виновато шмыгнул носом, совсем как пацан.

Я молча поставил чайник, Саня подвинул гостю табурет. Лёха убрал с него разводной ключ и протёр сиденье тряпкой. Осуждать и переубеждать мы его не стали, сам решит, как ему с этим жить.

Егор снял рюкзак и положил его на пол, затем сел, ещё раз обвёл взглядом нашу подсобку и вздохнул.

— Письмо, которое вы отправили в партию, до меня не дошло, мне об этом Петровна сказала. Я получил другое, что от соседей, посланное сразу после смерти. Но оно шло тоже долго. Я узнал о смерти матери только две недели назад, когда вернулся с полевого сезона. Сразу взял билет и приехал.

— Мы не знали, как с вами связаться, — сказал я. — Адреса не было. Как появился я сразу послал.

— Знаю. У нас в тайге связи нет. Только полевая почта, но и та работает с перебоями.

Чайник закипел. Я разлил чай по кружкам — мне и Егору, Саня и Лёха от чая отказались, но остались сидеть, молча и внимательно слушая.

И я рассказал ему всё что успел узнать. Егор слушал, не перебивая. Когда я закончил, он какое-то время сидел, глядя в кружку с остывшим чаем. Потом поднял глаза.

— Сестру я найду сам. Поговорю с ней, уж не знаю, что между нами будет. Но может, ничего, думаю прощу когда-нибудь. Но сервиз пусть у Клавдии пока остаётся. Мать её любила. Думаю она бы хотела, чтобы сервиз был у того, кто о ней заботился.

— Это ваше право, — сказал я. — Сервиз ваш, вот и решайте сами с ним.

— Я уже решил. Спасибо что помогли маме.

Он допил чай и поднялся.

— Вы не знаете Клавдия Петровна дома будет сегодня, а то всё бегом и ничего толком и не спросил у неё…

— Не знаю. — честно ответил я, пожимая плечами.

— Я пойду, в квартиру надо зайти. Спасибо вам ещё раз, Николай Иванович. И вам, — он кивнул Сане и Лёхе.

Потом пожал мне руку, подхватил рюкзак и вышел.

Клавдия, когда я зашёл к ней вечером на следующий день, рассказала, как прошла встреча с Егором. Они проговорили несколько часов. Егор показал ей письма, которые она ещё не видела. Она отдала ему фотографии. Они вместе поплакали, по вспоминали его детство, да последние года. Клавдия рассказала, как жилось в последние годы его матери. Егор переночевал у неё, а утром уехал в Архангельск, у него там осталась жена, квартиру решил будет пока сдавать. Как оказалось, та была у матери в собственности.

Вечером пятницы я сидел дома, на кухне, пил чай. Кузя лежал у меня на коленях, свесив правую голову вниз и лениво посапывая. Левая голова наблюдала за мухой, ползавшей по потолку, она, кажется, была той же самой, что и неделю назад, и это начинало меня беспокоить, но ловить её совершенно не хотелось. Средняя время от времени выпускала колечки дыма и всхрапывала.

За окном уже стемнело, вечер был тихим и даже почти тёплым. Но мне от чего-то было беспокойно, словно бы город затаил дыхание перед чем-то таким, что перевернёт всё.

— Ты опять какой-то задумчивый, — заметила левая голова оторвавшись от созерцания мухи.

— Есть немного, да…

— О чём думаешь? О своём прошлом? — голова смотрела на меня, немного склонившись на бок и часто моргая.

— И об этом тоже. И ещё о том, что сказала та фигура из Невы.

Кузя полностью проснулся и поднял все три головы.

— Ты до сих пор об этом думаешь? Это же мог быть просто глупый сон. Может Дрëма над тобой подшутила. — предположила правая голова.

— А мне так не кажется. —