Воздушная кавалерия. Том 5 - Джек из тени

Вяземский захлопнул рот, он понял, что я загнал его в угол. Дать письменный отказ он не мог. Это было бы прямое доказательство злого умысла.

— И второе, — открыл другую папку, не давая ему опомниться. — В связи с тем, что стандартное академическое снаряжение не соответствует предполагаемым боевым условиям и не обеспечивает должной защиты личного состава, я принимаю решение полностью перевооружить вверенный мне батальон.

Я выложил на стол список, в нем указаны стандартные армейские образцы нового поколения, ничего сверхъестественного. А ниже альтернатива с моего производства. Но мы все в этом кабинете знаем, какое будет принято решение…

— Согласно все тому же параграфу, господин полковник, я имею право «использовать любые средства, если это направлено на сохранение жизней личного состава». Вот список всего необходимого, прошу утвердить. Или, опять же, дать письменный отказ с обоснованием, почему курсанты должны идти в бой в устаревшем снаряжении, когда есть возможность экипировать их согласно армейскому стандарту.

В штабе повисла мертвая тишина. Мой запрос был убийственно логичным и юридически безупречным, о чем шепотом сообщил майор Вяземскому. Я не просил, а требовал на основании их же собственных законов. Использовал систему против них самих.

Вяземский смотрел то на меня, то на бумаги, его лицо меняло цвет от красного к багровому. Он понимал, что попал в собственную ловушку. Любой его шаг теперь был проигрышным. Отказать, значит создать бумажный след, который после провала операции похоронит его карьеру, а может, и его самого. Согласиться, значит дать мне в руки все козыри, позволить мне превратить стадо баранов в сносное подразделение с шансами на выживание.

— Утвердить, — раздался тихий, но властный голос генерала Скобелева из угла. Он все это время молча наблюдал за партией. И, кажется, она ему нравилась. — Утвердить оба прошения, капитан действует в строгом соответствии с законодательством. Мы не имеем права ему отказать.

Вяземский, раздавленный и униженный, дрожащей рукой подписал оба моих рапорта.

Я забрал бумаги, аккуратно сложил их в портфель, козырнул.

— Благодарю за понимание, господа. Уверен, наше сотрудничество будет плодотворным, а мы еще не раз встретимся…

Глава 19

Я выходил из штаба учений, сжимая в руке портфель с подписанными рапортами, и чувствовал себя так, словно только что в одиночку взял штурмом Зимний дворец. Воздух свободы дышался намного интереснее, хотя я прекрасно понимал, что это не свобода, а лишь отсрочка, билет на войну, который я вырвал у системы на своих условиях. В спину мне неслось шипение и проклятия полковника Вяземского и его свиты. Они проиграли этот раунд унизительно и публично. Но я знал, что они этого не забудут и не простят. Теперь это было личное.

Я шел по гулким коридорам Академии, и мир вокруг, казалось, изменился. Курсанты, еще утром смотревшие на меня со смешанным чувством жалости и злорадства, теперь расступались с немым уважением. Слухи в таких местах распространяются быстрее чумы. Новость о том, что списанный со счетов Строганов не только не сломался, но и нагнул штабных, заставив их плясать под свою дудку, уже, несомненно, облетела все казармы.

Впереди, у выхода, меня ждала моя команда. Грушин, Костя, еще несколько парней из моей роты. Они стояли, делая вид, что просто болтают, но я видел, как все напряжены, как вглядываются в мое лицо, пытаясь прочесть на нем исход битвы.

— Ну что, командир? — первым не выдержал Грушин, когда подошел к ним. — Пакуем вещи или чистим оружие?

Я остановился, посмотрел на их встревоженные, но полные надежды лица и позволил себе легкую, усталую улыбку.

— И то, и другое, Семен. Насчет местных стволов можете особо не суетиться, сам знаешь почему.

Я похлопал по своему портфелю.

— Здесь приказ о полном перевооружении нашего батальона и разрешение на использование «Валькирий».

Глаза Грушина расширились, он недоверчиво посмотрел на портфель, потом на меня.

— Да ладно… Как⁈

— Устав, Семен, плюс отдельные положения об учебе в военных ВУЗах. Великая и ужасная вещь, если уметь все это читать, — я подмигнул ему. — А теперь за работу, времени у нас в обрез.

* * *

Вечер накануне вылета окутал Академию сиреневой промозглой дымкой. Огромный плац опустел, затихли команды и стук сапог. Лишь в окнах казарм горел свет, там кипела своя, скрытая от посторонних глаз жизнь, последняя ночь перед неизвестностью. Кто-то писал письма домой, кто-то до блеска начищал оружие, кто-то просто сидел на койке, молча глядя в стену. Так или иначе, все были на взводе от предстоящих учений.

Я не мог находиться ни на верфи, где работа кипела с лихорадочной, почти безумной скоростью, ни в своей комнате, стены которой, казалось, давили на меня. Мне нужен был воздух и тишина, мгновение покоя перед прыжком в бездну. Я знал, где искать.

Академический парк, обычно шумный и многолюдный, в этот час был пуст. Мокрые от вечерней измороси дорожки, черные, голые ветви деревьев, похожие на скрюченные пальцы, редкие, тускло светящие фонари, выхватывающие из темноты клочки мокрой листвы. Здесь, в этой меланхоличной тишине, я и нашел ее.

Елена сидела на нашей скамейке, той самой, с которой открывался вид на огни ночного города, подернутые туманной дымкой. Она была в простом, темном платье, поверх которого была накинута шинель. Она не смотрела на город, ее взгляд был устремлен куда-то в пустоту. Услышав мои шаги, она вздрогнула и обернулась. В полумраке ее лицо казалось бледным и беззащитным, но в глазах горел знакомый мне упрямый, несгибаемый огонек.

— Я знала, что ты придешь, — сказала тихо Воронцова.

Я сел рядом, мы не говорили ни слова, просто сидели и смотрели на раскинувшийся внизу город. Он жил своей жизнью, переливался миллионами огней, гудел клаксонами, спешил, любил, ненавидел. Город не знал, что завтра на его защиту уйдет еще несколько сотен молодых кадетов, и не все из них вернутся домой.

— Боишься? — спросил, нарушив молчание.

Она покачала головой.

— За тебя, да. За себя, нет. Я дочь генерала, Кирилл и знаю, что такое война. А еще знаю, что война забирает лучших из нас.

Ее голос был ровным, но я почувствовал, как она взяла мою руку и крепко, до боли, сжала ее своими холодными пальцами. Этот простой жест говорил больше, чем любые