Капитан Джон - Д. Лаборантова

и поисков сбежавшего мальчишки чувствовал себя слишком разбитым и опустошенным, чтобы тратить силы на болтовню. Рыжий беспризорник, поначалу вызывавший одно глухое раздражение, оказался не так прост, как представлялось Петеру, Наире или сотрудникам отдела образования. Энди вместе со всеми его странностями незаметно стал для Джона головоломкой, неизвестной знаковой системой, которая требовала расшифровки. Конечно, Рессел не мог сказать, что приблизился к ней, но ему удалось выявить в поведении ребенка закономерности, скрытые от постороннего взгляда. К тому же за истекшие два дня Джон обнаружил, что за ним тоже ненавязчиво наблюдают — они с мальчишкой оба изучали друг друга, не совершая резких движений. И вот теперь между ними установилось какое-то подобие взаимопонимания и даже симпатии, но убеждать во всем этом измотанного и разозленного практиканта Рессел не собирался — по крайней мере, сейчас. Линден — и тот, наверное, не понял бы. Да Джон и не сумел бы как следует объясниться.

— Допустим, — пробормотал Петер. — Ну а дальше?

Рессел не ответил. Юноша вскочил и стал ходить по комнате, похрустывая пальцами.

— Все, Рессел, хватит. Я беру мальчишку, отвожу его в школу, эти бюрократы увозят его куда следует, вы летите на базу, я иду заниматься своими прямыми обязанностями, а вечером — ужинать, мыться и спать, как все нормальные люди. Конец, поклоны, аплодисменты.

— Скажите им, что мы его не нашли.

— Глупости. Директор Нуба мне не поверит, а потом сама обойдет школу, поймет, что в здании никого нет, и поднимет тревогу. Весь город кинется его искать, в итоге мальчишку найдут у вас, а дальше он точно так же отправится в интернат, только вопросы у этих двух придурков будут еще и к нам с вами.

— У мальчика нет ни документов, ни имени. Фактически, если брать точку зрения государства, нет и его самого. Немногие свидетельства того, что он существует, — оформленная в медцентре карта, протокол мероприятия, на котором мы с вами присутствовали, и запись дежурного на проходной, фиксирующая число прибывших, — проговорил Рессел. — Когда мальчик улетит из городка, дежурный оставит еще одну запись, и количество проживающих в городе снова будет равно самому себе.

— Рессел, вас понесло. И понесло куда-то не туда.

— Носит пока что вас по моей комнате, а места в ней мало. Прекратите бегать кругами, — попросил Рессел.

— Я буду бегать по всему городу от радости, когда избавлюсь от этого мальчишки, — рассердился Петер.

Он упал на стул и принялся бессмысленно передвигать посуду.

Джон меланхолично улыбнулся.

— У вас появилась возможность избавиться от нас обоих. Я могу рассчитывать на вашу помощь?

— Смотря что вам нужно.

Бывший капитан «Громобоя» серьезно заглянул юноше в глаза.

— Петер, я очень благодарен вам за все. Честное слово, я был бы рад, если бы мне не понадобилось больше ни о чем вас просить, но мне придется это сделать. Нужно удалить данные мальчика из больничной системы и сказать что-нибудь убедительное этим людям из отдела образования. В конце концов, им безразлично, забирать его или нет.

Петер почесал ушибленный лоб.

— Вы же понятия не имеете, как работают все эти службы. Думаете, можно просто удалить ненужные документы, и все, никаких проблем? Если бы.

Он помолчал и продолжил:

— Хотя, пожалуй, с этим ребенком проблем и не будет. Он все равно никому не нужен. Комиссии придется как-то объяснять безрезультатный вызов, но в их практике такое случается довольно часто. А вообще вы несете бред, и я, при всем моем к вам уважении, не собираюсь в этом участвовать.

Предметы на столе напоминали шахматные фигуры незадолго до конца партии. Рессел машинально переставил кружку и потер колено.

— Послушайте, Джон, — тихо сказал Петер, придвинувшись ближе к Ресселу и почти касаясь его руки. — Мы можем обсуждать что угодно, и все-таки через десять минут я выйду от вас вместе с мальчишкой, а еще через пять передам его дальше и пойду работать. Но я немного о вас беспокоюсь. В вашем состоянии люди редко принимают осознанные и здравые решения. Честно говоря, если бы для работы на ремонтной базе вам потребовался свежий допуск от медслужбы, я бы вам его не дал, и никто другой не дал бы тоже. Любой приличный врач отправил бы вас лечиться и отдыхать, пока вы ненароком не разнесли доверенную вам технику и всю эту базу к… ну, в общем, к полному концу.

Джон снова грустно усмехнулся. Свойственные юноше грубоватая прямота и непосредственность — вместе с количеством сигарет, совместно выкуренных за время знакомства, — настраивали на доверительный лад, и Рессел, который не хотел отвечать, неожиданно для самого себя заговорил о том, что беспросветно тяготило его с момента возвращения из последнего рейса.

— Никогда не думал, что давным-давно зажившая рана вдруг во второй раз испортит мне жизнь. Обидно, представьте себе. Меня четырежды серьезно подбивали, но я добирался до наших позиций и благополучно садился — я ведь умел и драться, и гореть, и падать, и делать вид, что нет уже ни меня, ни моей машины, и не боялся почти ничего. Всю войну без царапины. А тут какой-то осколок, да еще прилетевший на земле, по случайности. Я даже почти не хромал, и вот…

— В последние год-два вы летали только потому, что городская медслужба не слишком внимательно относится к переосвидетельствованию сотрудников с большим стажем, — сказал Петер. — Лично я бы вас списал. Жаль, но приходится это признать.

— Признаю. От этого не легче. Двадцать лет я прожил заведенным порядком, а теперь все пошло наперекосяк. Я улетаю на базу, чтобы восстановить этот порядок, понимаете?

— С трудом. Не кажется ли вам, что незнакомый ребенок, во всех смыслах запущенный и психически нездоровый, плохо соотносится с желанием вести упорядоченную жизнь?

Пока Рессел раздумывал над ответом, Петер загнал его кружку в угол стола, выстроив вокруг нее комбинацию из двух банок с подсластителем и аптечки. Каковы бы ни были правила игры, Джон приближался к поражению, но сдаваться не собирался.

— И я, и этот ребенок — мы оба попали в крупную передрягу, — сказал он. — Думаю, вдвоем нам будет легче выпутаться. А может быть, и нет. Мне кажется, стоит попробовать.

— А может быть, вы все-таки попробуете объяснить мне, почему вы хотите это сделать? — нетерпеливо спросил юноша. — Борьба за справедливость? Убеждения? Я думал, это по части вашего второго пилота.

Рессел пожал плечами. Если бы он влезал во все истории, в которые следовало вмешаться ради убеждений, он потерял бы работу, а то и жизнь, гораздо раньше, заодно лишив Четвертую корабля с грузом или устроив