Тени во времени - Кристофер Руоккио

осмотреть проклятый предмет, и откинулся на спинку стула. Эдуард послушно взял палец и подошел к нему. Офицер, сидевший справа от Калимы, встал, чтобы преградить ему путь. Эдуард передал ему палец, и тот взвесил его в ладони.

«Es ajara», — сказал он.

«Камень?» Олорин протянул руку.

Офицер повернулся и передал палец своему господину.

Это был камень.

Олорин постучал пальцем по краю стола. Раздались резкие звуки, как от ударов мрамора по стеклу. «Что это?» Его глаза в филигранной оправе сузились.

«Сириани Дораяика становится одним из них», — пояснил я. «Он использует свое тело как носитель, чтобы привлечь Наблюдателя в наш мир».

«Наш мир?» — переспросила Тиада.

«Или брану, если вам так больше нравится», — ответил я. «Неважно, как вы это назовете. Дораяика меняется. Его тело превращается в камень».

«Превращается в камень?» — усмехнулся усатый капитан. «Этот человек говорит нам о магии, демонах и сказках».

Глаза Олорина скользнули с пальца Дораяики на лицо мужчины. «Достаточно, капитан Азхар».

«Азхар?»

Лысый офицер повернулся и холодно посмотрел на меня: «Я капитан Адраяно бан Отелло бан Надим Азхар».

«Адраяно?» Я почувствовал себя дураком. Адраяно было по-джаддиански Адриан. «Азхар?»

«Мой дед, Надим, был женат на известной вам женщине», — ответил капитан. «Капитане Джинан Азхар».

Джинан...

Я почувствовал щемящую боль. Джинан Азхар... это имя, которое я так давно не слышал за свои три жизни. Я любил ее, когда был молод — до моей смерти, до Анники... до Валки.

До всего.

Я так ясно вспомнил ее тогда, когда мы поднимались во дворец адмирала на Фаросе, когда мы шли под руку под деревом Мерлина в монастыре Сид Артура на Награмме, молодые и непобедимые. Я любил ее... и предал ее.

«Джинан Азхар — ваша...»

«Моя бабушка», — ответил он.

Люди не созданы, чтобы жить так долго, как я, который был перерожден.

Они назвали его в честь меня.

«Понимаю, — задумчиво произнес я, — и что ваша бабушка говорила обо мне?»

«Что вы были сумасшедшим», — ответил другой Адриан.

«Я часто думаю, что, наверное, так и есть», — вздохнул я и указал на окаменевший палец в руках Каима-Олорина. «Но затем судьба напоминает мне, что сумасшедший не я. Сумасшедший — это мир».

Олорин перевернул искривленный палец — он был почти такой же длинный, как вся его ладонь. «В этом есть доля правды», — произнес он. «Объясни мне».

«Наблюдатели не имеют тел, — начал я, — кроме тех, которые они создают и носят как одежду. Или тех, которые дают им низшие формы жизни. Они — структуры в энергии, а не сама энергия. Сириани Дораяика отдал себя одному из них — в качестве носителя. Медиума. По мере того как этот Наблюдатель становится сильнее, он убивает Дораяику, но не прежде, чем дарует ему часть своей силы».

«Своей силы?» — переспросил князь.

«Сказки», — фыркнул Адраяно Азхар.

«Ты уже так много повидал», — сказал я. «Этот корабль. Кадры из Сабраты... И ты все еще сомневаешься?» Это озадачило его — по крайней мере, на мгновение. «Я могу видеть сквозь время и помнить то, чего не было...» Я долго и пристально смотрел на Олорина. «Я помню, как был рабом на Эмеше — работал на полях, которых на этой планете нет. Я помню тебя...»

«Ничего из этого не было».

«Ты рассказывал мне о девушке. Карина, кажется, ее звали. Ты был мальчиком в Школе Огня. Ты любил ее, а один из других мальчиков...»

«Довольно!» — перебил Олорин.

«Она бросилась в канал», — закончил я, чувствуя, что это, по крайней мере, правда. Это действительно произошло, хотя момент, когда князь рассказал мне об этом, не был реальным.

«Кто тебе это рассказал?» — резко спросил Олорин.

«Ты, — ответил я, — но разговор, в котором ты мне это рассказал, никогда не имел места. Он существует только в моей памяти».

Олорин все еще держал палец Дораяики. «Какое это имеет отношение к делу?» — спросил он и положил палец на стекло.

«Я могу видеть сквозь время», — повторил я. «Настоящее. Прошлое. Кое-что из будущего. Точно так же Наблюдатели могут видеть все. Расстояние для них не имеет значения — по крайней мере, в нашем понимании расстояния».

Мир, который мы видим, подобен тонкой струйке масла, брошенной на поверхность неизмеримо глубокого океана под открытым небом. Реки времени, по которым я плыл, были не реками, а течениями. Водоворотами. Волнами. Приливами. Но есть более глубокие места, более темные места, где время не течет. В этих пелагических сумерках Наблюдатели двигаются далеко внизу — или намного выше — той узкой, зыбкой плоскости, которую мы называем реальностью. В эту реальность они погружаются время от времени. Здесь палец. Там целая рука. Позже одно из их, казалось бы, бесчисленных лиц.

Но из своих глубин они могут видеть всю нашу вселенную, как водолаз видит солнце, сияющее на поверхности с глубины тысячи футов. Именно так Сириани нашел меня и схватил через световые годы.

«Несмотря на свою мощь, они не всеведущи», — сказал я. «Их внимание ограничено, но они видят больше и дальше, чем вы можете себе представить. Дораяика — существо внутри Дораяики, то, чем он становится, — увидел меня».

«Увидел тебя?» — спросил Каим-Олорин.

Капитан Адраяно Азхар насмешливо фыркнул.

«Увидел меня», — кивнул я. «Наш мир для них — как холст для тебя или меня. Мы можем увидеть всю картину с одного взгляда, каждую мелкую деталь...» Я уставился на стол, на свое плоское отражение в черном стекле, на лица других людей, сидящих вокруг меня.

Отражения.

Тени.

«...все сразу», — сказал я. «В космосе ничто не скроет меня от их глаз. Им нужно только найти меня. Когда мы поднимались на борт, чтобы захватить этот корабль, Дораяика нашел меня...» Я откинул рукав, обнажив тонкий, неровный шрам, который оставила мне полукаменная рука Дораяики. «Он мог бы утащить меня в свой мир, если бы я не вырвался из его захвата».

«Вы сумасшедший», — сказал другой Адриан.

«Нет», — возразил Каим-Олорин. «Ты не видел того, что видел я, Sarheng».

Тогда я почувствовал, как меня охватило ошеломляющее облегчение.

«Если бы я применил какое-нибудь оружие дальнего действия», — сказал я. «Например, «Блетейру». Если бы я открыл огонь по звезде, на которой сейчас базируется флот сьельсинов, скажем, с расстояния в световой год, они бы увидели меня в тот же миг, как я открыл огонь, и погасили бы