Тени во времени - Кристофер Руоккио

видимость на радаре. Но все же, находясь так близко к поверхности — в трамвае, осторожно ползущем вдоль обшивки могучего судна — было трудно избавиться от чувства обнаженности, незащищенности, уязвимости.

Страх темноты. Первый и самый древний страх каждого человека.

Но ребенок боится темноты из-за ее таинственности, из-за монстров, которых его разум вызывает в воображении.

Монстры, которых я боялся, были реальны.

Трамвай остановился, и двери шлюза открылись, втянувшись в потолок, в то время как железная решетка откатилась в стороны. Камера, в которой я заключил единственного пленника «Демиурга», находилась в одном конце тюремного корпуса, представляющего собой собрание помещений и каморок, куда можно было добраться только с помощью этого трамвая.

Охранники встали, увидев меня, поспешно бросив терминалы и другие развлечения.

«Милорд!» — произнес декурион. «Нас не предупреждали о вашем прибытии».

«Я не предупреждал, солдат», — ответил я. «Можете расслабиться».

Мужчина не расслабился.

«Как поживает пленник?» — спросил я.

«Без изменений, Ваша Светлость», — ответил он, невольно пошутив.

«Честно говоря, сэр, кажется, что мы охраняем мертвеца», — подал голос триастр. «Не уверен, что он знает, что мы здесь».

«Я хочу его увидеть», — сказал я.

«Как пожелаете, сир», — ответил триастр.

«Сейчас же!»

Человек достал кристаллический ключ, который дал им Сирота, и поднес его к считывателю.

Где-то в стенах вокруг нас начали вращаться тяжелые механизмы, и двери открылись, раздвигаясь в стороны, словно занавеси. Тюрьма на борту «Демиурга» была спроектирована для содержания гораздо большего, чем простые смертные. Каждая камера была клеткой Фарадея, предназначенной для удержания не только тел, но и умов Возвышенных и меньших химер, населявших тьму между звездами.

Я не знал, почему вернулся. Возможно, это было одиночество. Последние несколько дней были наполнены бурными разговорами, смесью эмоций, когда меня заставляли снова и снова переживать битву при Воргоссосе. Боль от потери Лориана, от того, что я чуть не потерял Кассандру... Ужасы «Альбедо» и «Артемизиона», битва в трюме, бомба.

«Простите, капитан», — сказал я, когда за мной закрылись двери. «Я не должен был оставлять вас одного так надолго».

«Я не одинок, милостивый господин», — сказал Здесь Скороизменится. Его корпус стоял на полу передо мной, подключенный к оборудованию жизнеобеспечения, стеклянные провода и пластиковые трубки были скручены в пучки и лежали на полу. «Я не страдаю здесь. Моя работа продолжается. Просто я получаю удовольствие от наших коротких бесед».

В этой камере не было ни стула, ни кровати, ни мебели. Только пустые черные стены. Металл. Камень. Свет, освещавший это место, был бледно-белым, встроенным в сводчатый потолок над головой.

Мои техники удалили ноги капитана — четыре собачьих отростка из чего-то, похожего на почерневшую сталь. Таким образом, капитан покоился на своем основании, восьмиугольной платформе не больше шахматного стола, на которой размещались сенсорный комплекс Возвышенного и мириады механических рук, позволявших капитану взаимодействовать с миром.

Сам капитан — его человеческая форма, если его можно было назвать человеком — был не более чем раздутым, уродливым младенцем, подвешенным в желтоватой жидкости, соединенным с корпусом тонкими проводами, чьи игольчатые имплантаты были глубоко вставлены в несросшийся череп существа.

«Какая работа?» — спросил я.

«Работа всей моей жизни». Голос Скороизменится был черен, как бездна на Дхаран-Туне. «Я сам».

«Понимаю», — кивнул я, и мне казалось, что я действительно понимаю. Нет двух Возвышенных, которые были бы похожи друг на друга. Каждый из них создавал свое тело в соответствии с собственной волей, уничтожая человека, которым был при рождении, чтобы стать кем-то совершенно другим.

«Ты думаешь, что я монстр», — сказал Здесь Скороизменится. «Но я мало чем отличаюсь от любого другого человека. Разве мы все не неполноценны? Каждый из нас — незавершенное произведение, каждый стремится к завершению, прежде чем нас настигнет смерть. Наши стремления одинаковы. Мы отличаемся только методами».

«Неужели?» — спросил я. Воздух был пронизывающе холодным, поэтому я поднял воротник своего длинного пальто и крепко обхватил себя руками.

Я слышал слабое жужжание механизмов в механических глазах искалеченного капитана. Его настоящие глаза — глаза того, кто когда-то был человеком — выглядели опухшими и закрытыми, губы приоткрытыми, как у рыбы. «Ты знаешь, что это так», — сказал он. «Каждый из нас — собственное великое творение, каждый руководствуется своей волей».

«Неужели?»

«Ты парируешь, — сказал Здесь Скороизменится, — но не наносишь ответного удара».

«Я выполняю волю, отличную от моей собственной», — ответил я.

«Как и большинство», — заметил Здесь. «У большинства нет другого выбора. Свобода воли — удел великих и немногих».

При этих словах я почувствовал, как во мне поднимается старый инстинктивный бунт, рев моей совести против лжи. Но вместо того, чтобы ответить, контратаковать, я перевел разговор на другую тему. «Эти твои внутренние миры...»

«Это только один мир», — поправил Скороизменится. «Космос, подобный нашему. Моя личная бесконечность. Его создание занимает все мое внимание здесь». Камеры капитана еще больше сузили фокус, направив свет на мое лицо. «Я удивлен, что ты так скоро вернулся».

«Полагаю, я скучал по нашим разговорам», — произнес я и прислонился спиной к стене, расслабляясь. «Этот твой внутренний мир. Он заселен?»

«О нет», — ответил Здесь. «Пока нет. Работа еще не продвинулась достаточно далеко. Я только закладываю фундамент. Мой космос — это дело веков. Это будет работой эонов».

Мой космос. «Есть те, кто говорит, что наш космос — это такая симуляция».

«Ты разговаривал с Лордом Воргоссоса», — догадался Здесь Скороизменится.

«Кхарн Сагара так считал, да», — ответил я.

Динамики существа взвыли, когда оно формулировало ответ, создавая визг обратной связи, от которого у меня заныли зубы. «Считает», — сказало оно. Один из множества змеевидных отростков, служивших этому существу руками, выскользнул из своего гнезда, и ткнул в меня пальцем, похожим на коготь. «Сагара не умер. Он слишком совершенен. Слишком далеко продвинулся по пути».

«По пути?»

«К совершенству», — пояснил он. «Говорят, что существует столько путей, сколько и ищущих, хотя большинство из них заканчиваются неудачей. Его путь привел его дальше, чем любого другого. Он стар и мудр, как и подобает ищущему, но не застрахован от ошибок. Если наша вселенная — симуляция, то она поддерживается механизмами, столь же непохожими на мои, как поэзия непохожа на рев зверей».

«Какими же?»

Скороизменится убрал свой коготь. «Я не знаю. Сагара сказал мне, что ты видел то, что находится за завесой».

«Я могу сказать тебе только то, что есть завеса», — ответил я и, покачав головой, продолжил: «Что находится за этой