Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Вот он. Момент, ради которого Захар проехал через весь морозный Петербург.

Княжич неторопливо полез во внутренний карман дорожного редингота и извлек на свет небольшой, запечатанный сургучом пакет из плотной пергаментной бумаги с золотым гербом дома Ингрийских.

— Парижский трактат, ваше превосходительство — это клочок бумаги, который сгорит в первой же дипломатической печи, как только у нас появится сила, способная диктовать условия, — Захар небрежно опустил пакет на стол между бокалами. — А что до угля… Забудьте про уголь, Николай Карлович. Уголь остался в девятнадцатом веке для паровозов и чухонских кузниц.

Адмирал нахмурился, глядя на сургучную печать:

— Это что такое?

— Это проект силовой судовой турбины замкнутого цикла «Левиафан» и полярного расщепителя льда «Северный серп», — Захар откинулся на спинку кресла, и в его янтарных глазах полыхнуло ледяное, триумфальное пламя. — Двигатель, которому не нужны угольные ямы. Которому не нужны кочегары. Он работает на забортной воде, выдавая крутящий момент втрое выше лучшей британской паровой машины. Он помещается в трюме малого корвета и способен гнать броненосец сквозь шторм со скоростью в двадцать пять узлов неделями напролет без единой дозаправки.

Краббе замер с полуоткрытым ртом. Его рука, державшая бокал, мелко дрогнула:

— Вода?.. Вместо угля? Захар… ты в своем уме? Это же… это же противоречит всем законам физики!

— Законы физики, адмирал, пишут профессора в тихих кабинетах, а историю творят те, кто умеет повелевать скрытыми стихиями, — мягко усмехнулся княжич, пододвигая пакет ближе к моряку. — Мой синдикат готов построить и передать Морскому министерству первый опытный корвет на этом ходу к началу весенней навигации. За наш счет. Без единого казенного рубля аванса. Вы лично выведете его на кронштадтский рейд и увидите все своими глазами.

Адмирал дрожащими пальцами сломал сургуч, развернул чертежи и впился глазами в четкие линии турбинных лопаток и рунических каталитических контуров. Профессиональный взгляд моряка моментально уловил чудовищную, революционную мощь агрегата. Если этот механизм действительно работал так, как было указано в сопроводительных таблицах… Российский флот становился абсолютным, неуязвимым гегемоном не только на Балтике, но и на просторах всех океанов планеты.

— Господи Исусе… — прошептал Краббе, поднимая на Захара полные благоговейного ужаса глаза. — Если это правда… мы разорвем Парижский трактат в клочья до первых осенних штормов. Мы вернемся в Севастополь хозяевами!

— Мы вернемся везде, куда пожелает государь, — Захар поднял свой бокал и протянул его адмиралу, салютуя чистым янтарным пламенем коньяка. — А вы, Николай Карлович, получите свой виноградник под Судаком. И дом Ингрийских лично позаботится о том, чтобы земля эта была лучшей на всем черноморском побережье. Ну что, адмирал… ударим по рукам за русское море?

Краббе тяжело, судорожно сглотнул, крепко сжал протянутую ладонь юноши железной флотской хваткой и звонко ударил своим бокалом о хрусталь князя:

— По рукам, Захар Натанович! Клянусь Андреевским флагом — по рукам!

Глава 16

После морозного воздуха набережной и плотного табачного духа в кабинете адмирала вечерний Петербург затянул свои гранитные проспекты синим бархатом ранних сумерек.

Возвращаться на Миллионную улицу к конторским гроссбухам Захару не хотелось совершенно. Инфернальная кровь, взбудораженная утренней ковкой метеоритного железа и коньяком старого моряка, требовала не кабинетного корпения, а зрелищ и свежего ветра. Приказав Ерофею повернуть к Михайловской площади, княжич решил поглядеть, из-за чего столичная молодежь третьи сутки ломала стулья в кассах Французского театра.

В театральном разъезде творилось нечто невообразимое для чинного имперского расписания.

На подступах к парадному подъезду конная полиция с трудом сдерживала толпу восторженных студентов, офицеров в расстегнутых шинелях и эмансипированных курсисток. Причиной безумия служили гастроли скандальной труппы из Царства Польского, привезшей в столицу невиданное доселе действо — «Легенду о Белом Волке».

Варшавский композитор пан Радзишевский сотворил нечто среднее между старинной рыцарской мистерией и шальным кабацким бунтом: вместо привычных скрипок в оркестровой яме установили тяжелые гальванические лютни, медные духовые раструбы с эфирными резонаторами и зачарованные литавры, выдававшие низкий, сотрясающий внутренности бой. Афиши с опаской обещали «магическое действо с громогласным пением и алхимическими огнями».

Захар прошел мимо оцепеневших билетеров с той небрежной легкостью, какую давал мундир флигель-адъютанта и звонкий золотой полуимпериал, скользнувший в ладонь капельдинера. Ложи бенуара ломились от любопытных, воздух в зале был густым и горячим, а в воздухе явственно пахло озоном от настроенных магических зеркал рампы.

Княжич нашел свободное место на полутемном балконе бельэтажа, прислонился к бархатному парапету и с неподдельным интересом уставился на сцену.

Зрелище оказалось на диво забористым.

Никаких слащавых итальянских рулад и томных вздохов под клавесин здесь не водилось. По доскам сцены среди клубов серного дыма и сполохов зеленого колдовского огня метался хриплый седовласый актер с серебряным мечом за спиной. Пальцы музыкантов в оркестровой яме рвали толстые струны зачарованных лютен, извлекая из них тяжелый, перегруженный, почти звериный рык, напоминавший грохот паровых молотов на уральских заводах. Хор на заднем плане выводил яростную славянскую балладу о чудовищах, болотных кикиморах и цене человеческой подлости, а ритм литавр заставлял хрустальные подвески люстр мелко дрожать в такт бешеному ритму.

Захар усмехнулся, выпустив из ноздрей тонкую струйку дыма от зажженной пахитоски.

Смертные представления о нечисти всегда забавляли древнего демона своей наивной прямолинейностью. Бедные провинциальные бесы в этих легендах непременно клыкасты, покрыты чешуей и прячутся по оврагам, поджидая одиноких путников. Людям невдомек, что истинные чудовища не отращивают когти — они надевают безупречные фраки от столичных портных, подписывают векселя и пьют пятидесятилетний коньяк в компании царских министров.

Впрочем, напор музыки и первобытная дикая ярость гитарных риффов, поддержанных магическим резонансом, звучали на редкость свежо и слаженно, выбивая всю спесь из чопорного зала.

— Признайтесь, князь, вы ведь тоже надеялись увидеть здесь благочестивый водевиль про пастушек? — раздался вдруг сбоку тихий, насмешливый голос, заставивший Захара слегка повернуть голову.

В полумраке соседней закрытой ложи, отгороженной от общего балкона витой бронзовой решеткой и тяжелым алым штофом, стояла девушка.

Она стояла у самого края, опершись обнаженными локтями о бархатный поручень, и с неприкрытым восторгом наблюдала за фехтовальным боем на сцене. На незнакомке было бальное платье из темно-сапфирового шелка, крой которого выдавал руку лучших кутюрье Парижа, но на плечи была дерзко наброшена офицерская гусарская венгерка с серебряными шнурами. Светлые волосы были уложены в сложную вечернюю прическу, из которой намеренно выбивалось несколько непокорных прядей, а на тонкой шее мерцало колье с чистейшими уральскими изумрудами величиной с голубиное яйцо.

Но главным было ее лицо.

Тонкие, горделивые черты, прямой нос с едва заметной дерзкой горбинкой и огромные,