Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

— Слушай сюда, ледяной червь, — вкрадчиво заговорил князь на чистом верхненемецком наречии, впечатывая слова в чужой рассудок. — Еще раз увижу твою кислую мину рядом с великой княжной… Еще раз вякнешь в мою сторону — дуэлей не будет. Вырву твое ледяное ядро через глотку, сожгу кости, а прах высыплю в помойную канаву на Васильевском. Уяснил?

Вальдек, раздавленный первобытным страхом, мелко закивал, давясь хрипом.

Захар разжал пальцы.

Маркграф кульком рухнул в снег, судорожно кашляя и боясь поднять глаза. Его спесь и лоск испарились без следа.

Секунданты застыли у забора, боясь вздохнуть. Фон дер Пален держал цилиндр Захара обеими руками, словно фарфоровую вазу.

Князь не спеша подошел, забрал вещи, поправил манжеты и водрузил цилиндр на смоляные кудри. Затем вынул из жилета золотой империал и небрежно щелкнул пальцами, послав монету в грудь барона Корфа.

— На примочки вашему командиру, господа. И напоите маркграфа сбитнем. От внезапной простуды — надежное средство.

Не оглядываясь, Захар толкнул скрипучую калитку и вышел к саням.

У чугунной тумбы вороные кони шумно пускали пар в морозный воздух. Ерофей привычно распахнул медвежью полость:

— Домой, ваше сиятельство?

Захар легко скользнул на кожаное сиденье и глубоко вдохнул. Разминка вышла славной, кровь бурлила, а впереди сиял огнями ночной Петербург.

— На Миллионную, Ерофей. И скажи Карлу открыть рейнвейн. Ночь только начинается.

Глава 17

Кованые ворота особняка на Миллионной закрылись за санями с глухим лязгом, отрезая морозный Петербург с его оперными страстями, перепуганными секундантами и обиженными маркграфами.

В прихожей пахло восковыми свечами, прогретым дубом и сухим теплом изразцовых печей. Швейцар сноровисто принял соболью шинель и цилиндр, а старый Карл Маврикиевич, словно и не ложившийся вовсе, уже стоял у подножия парадной лестницы в строгом черном фраке, держа наготове серебряный поднос с высоким граненым бокалом и пыльной бутылкой.

— Рейнвейн с южного склона Рейнгау, урожая пятьдесят четвертого года, ваше сиятельство, — негромко доложил дворецкий, склонив седую голову. — Декантировано полчаса назад, как раз успело надышаться. Купальня истоплена, травы заварены по вашему прошлому наказу, а в опочивальне свежее белье из голландского полотна.

— Ты читаешь мысли лучше столичных магов, Карл, — Захар взял прохладный бокал, сделал глоток и прикрыл глаза.

Вино легло на язык сухой, звенящей кислинкой с долгим привкусом кремня, белых персиков и солнца, согревавшего чужие виноградники задолго до того, как этот город осел в болотную жижу. Никакого хмеля князь, разумеется, не ощутил — адское естество перерабатывало земной алкоголь в чистую кинетику крови, но сам вкус смертных ягод радовал утонченное нэбо архивариуса.

— Ступай спать, старик, — бросил юноша, поднимаясь по мраморным ступеням. — И накажи прислуге до полудня меня не беспокоить, пусть хоть Сенат загорится синим пламенем.

Купальня встретила хозяина плотным, влажным маревом.

Огромная чаша из серпентинита до краев наполнилась крутым кипятком, над которым клубился пар с горьковатым смолистым духом можжевельника, сосновых почек и полевого донника. Захар сбросил шелковый халат и плавно опустился в зеленую каменную глубь.

Вода обожгла бы любого смертного дворянина до волдырей, но плоть Ингрийского лишь сладко отозвалась на жар. Мышцы, стянутые после театрального сквозняка и короткого фехтовального развлечения на заднем дворе, расслабились, отдавая воде накопившуюся тяжесть. Захар откинулся затылком на кожаный валик, положил локти на широкий борт и вытянул ноги.

Смертное тело все еще хранило в себе массу занятных сюрпризов.

В Инферно, среди вечного пламени, железных крепостей и серных долин, физическое бытие было монолитным и неизменным: духи высших рангов не знали мышечной усталости, не испытывали сладкой истомы в суставах и не нуждались в горячей воде, чтобы ощутить границу собственной формы. Здесь же плоть непрестанно дышала, требовала заботы, отзывалась на ласку, вино и морозный воздух сотнями мелких нервных импульсов. В этом крылась особая прелесть, ради которой многие бесы древности шли на глупые сделки, мечтая урвать хоть пару лет человеческой жизни.

Но Закария пришел сюда не за дешевым праздником плоти.

Потянувшись к низкому столику из карельской березы, Захар взял толстую папку из потемневшей телячьей кожи, скрепленную свинцовыми пломбами.

Внутри покоились разрозненные листы пергамента — древние списки, извлеченные Платоном из самых глухих тайников патриаршей ризницы в Москве и архивов Академии наук, куда даже ревизоры третьего отделения заглядывали раз в полвека. Текст был начертан четким унциалом на высокой латыни эпохи поздней империи, перемежавшейся греческими терминами и странными руническими вставками северных варваров.

Князь пригубил рейнвейн, перевернул хрупкую страницу и принялся вчитываться в пожелтевшие строки:

«…In partibus Hyperboreae, ubi terra riget aeterno gelu, fontes priscae potentiae latent sub stratis silicis et magnetis… Foedus primum non sanguine hominum, sed nexu metallorum signatum est…»

«В землях Гипербореи, где твердь скована вечным хладом, источники первозданной мощи сокрыты под пластами кремня и магнитного камня… Первый договор скреплен не кровью смертных, но связью металлов…»

Захар задумчиво усмехнулся, выпустив изо рта тонкую струйку пара.

Автор манускрипта, некий центурион Корнелий, отправленный императором Пробом к полуночным варварам за янтарем и горным льном, на удивление точно описал то, о чем нынешние профессора Дерптского университета даже не догадывались.

Римляне считали северные земли ледяной пустыней, где живут люди с песьими головами, однако Корнелий наткнулся на нечто куда более фундаментальное — древние разломы геомагнитной коры в верховьях Уральского хребта и за Енисеем. Места, где ткань смертного мира истончалась, позволяя качать чистую природную силу кубическими милями, вовсе не прибегая к жертвенным алтарям или серным заклятиям.

Княжич перелистнул еще страницу.

На полях виднелись заметки на греческом, сделанные, судя по выцветшим чернилам, византийским беглецом времен падения Царьграда. Грек описывал подземные пустоты под Новгородскими топями и некие «железные жилы», по которым некогда текли реки расплавленного небесного огня.

— Занятно… — пробормотал Захар, водя влажным пальцем по латинским строкам. — Римляне пытались связать эту силу через бронзовые зеркала и потерпели крах, потому что бронза рассеивает продольные волны. Греки искали в ней философский камень и просто сошли с ума от лучевого распада. А ведь ларчик открывался куда проще — нужен был обыкновенный триодный контур из кованой платины и направленный водородный распад.

Он захлопнул папку, отложил ее на сухое полотенце и погрузился в воду по самый подбородок, глядя в лепной свод купальни.

Перед внутренним взором князя медленно разворачивалась огромная, холодная империя.

Что представляла собой эта держава для взгляда бессмертного наблюдателя? Колоссальный сундук, набитый сокровищами, которые хозяева не умели ни открыть, ни толком посчитать.

Дворянство прожигало отцовские выкупные платежи в Париже и Баден-Бадене, споря о