Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

мнит себя Сафо! Сидят по будуарам в полупрозрачных пеньюарах, рифмуют «кровь» и «любовь», а потом в обмороки падают от нервических припадков! Домострой забыли, стыд растеряли! В поэзии должен быть гимн, ода державе, звон клинка, как у Державина! А эти вертихвостки своими виршами подтачивают самые основы семьи и трона! Ты со мной согласен, князь? Или ты, как вся нынешняя молодежь, тоже преклоняешься перед французскими бреднями об эмансипации?

Елена Сергеевна едва заметно вздрогнула, опустив глаза в чашку. Муж разглагольствовал о домострое и бабьем стыде с таким истовым пафосом, словно не его собственная супруга пять минут назад стояла на коленях под этой самой скатертью. Впрочем, генералу о таком неподобающем повидении супруги пока лучше не знать.

Захар неспешно отпил горячего чая, любуясь тем, как золотистый пар кружится в лучах заходящего солнца. В янтарных глазах юноши вспыхнула искра истинного, гурманского азарта: перед ним сидел идеальный образец имперского ретрограда, жаждущий подтверждения своей замшелой правоты.

Разубеждать такого дурака прямолинейными спорами было бы верхом безвкусицы. Куда слаще было взять его убогие догмы, вывернуть наизнанку и превратить в изощренное кружево чистейшей демагогии, заставив старика глядеть на себя снизу вверх, точно на античного оракула.

— Ваша проницательность, Валериен Платонович, бьет в самый корень болезни, — заговорил княжич негромко, но с тем бархатным, гипнотическим тембром, который заставлял любого слушателя затаить дыхание. — Однако смею заметить, вы судите о явлении с позиций прямодушного солдата, тогда как здесь разворачивается тончайшая баталия за умы, где рифма опаснее картечного залпа.

Генерал насупил брови, с любопытством прищурившись сквозь сигарный дым:

— Вот как? И в чем же баталия?

— В природе самого управляющего слова, граф, — Захар плавно оперся локтями о стол, сплетя пальцы в замок. — Возьмем древний Рим. Чем цезари усмиряли плебс, когда иссякал бесплатный хлеб? Трагедиями и цирком. Поэзия никогда не была безобидной забавой для скучающих девиц. Стих — это ритмический код, способный перестраивать кровообращение целой нации. Когда господин Некрасов пишет о народных страданиях, он вовсе не плачет о мужике — он внедряет в неокрепшие дворянские головы вирус вины. А виноватый дворянин, Валериен Платонович, не способен обнажить саблю при звуках бунта. Он начинает рефлексировать, каяться, искать правду в канавах и в итоге сдает полковые знамена первому попавшемуся смутьяну с типографским станком.

Суходольский даже сигару изо рта вынул, пораженный столь неожиданным поворотом мысли:

— Слышишь, Леночка? Вирус вины! Каково загнул, а?! Я ведь всегда нутром чуял: от этих стишков бунтом пахнет, а сформулировать по-ученому не мог!

— А что до дамского стихосложения, — Захар бросил мимолетный, обжигающий взгляд на графиню, отчего та судорожно сжала пальцы под столом, — то здесь кроется механизм еще более коварный. Женщина по природе своей чужда абстрактным государственным химерам. Ей нет дела до границ губерний или таможенных тарифов; ее мир — это плоть, влечение, ревность и тайная власть над мужчиной. Когда женщина берет в руки перо и начинает изливать на бумагу свои скрытые томления, она совершает акт психологической диверсии. Она легализует грех.

Князь наклонился чуть ближе к генералу, понизив голос до доверительного полушепота, в котором звенела стальная, пугающая убедительность:

— Вдумайтесь, граф. Прежде дворянская супруга знала свое строгое, благочестивое место: киот, детская, ключи от кладовых. Если в ее душе и вспыхивала запретная страсть — она давила ее молитвой или несла на исповедь в монастырь, сгорая от постыдного страха перед богом и мужем. А ныне? Прочитав модную рифмованную исповедь какой-нибудь графини Ростопчиной или мадам Павловой, она видит, что ее тайный порок — не падение, а «роковая поэзия сердца»! Ей внушают, будто уступить внезапному, дикому порыву плоти — это не предательство брачного венца, а служение высшей красоте! Поэтессы не просто рифмуют строчки, Валериен Платонович. Они дают благородным дамам индульгенцию на тайный разврат прямо под носом у благоверных супругов, облачая низменную похоть в шелковые одежды романтизма.

Елена Сергеевна побледнела так, что казалась фарфоровой статуэткой. Каждое слово Захара било по ее обнаженным нервам с чудовищной, виртуозной жестокостью. Он описывал ее собственное падение, ее пылающую покорность, выставляя все это перед ее мужем как государственную проблему, а простодушный генерал слушал эту дьявольскую проповедь и захлебывался от восторга!

— Браво! Ей-богу, браво, Захар! — взревел Суходольский, грохнув ладонью по креслу. — Золотые уста! Леночка, ты внимаешь?! Вот как мыслит истинный государственный муж! Индульгенция на разврат! Ведь именно так оно и есть! Все эти салоны с чтением стихов — форменные вертепы, где под видом элегий бабы глазами стреляют да любовников ищут!

— Но запрещать их в лоб — ошибка незрелых умов, — тут же парировал Захар, мягко перехватив инициативу и уводя мысль в совершенно иную степь. — Запретный плод лишь слаще. Если вы просто закроете журнал цензурным циркуляром, вы сделаете этих рифмоплетов мучениками. Тиражи начнут переписывать от руки в тайных кружках, а гимназистки станут прятать тетрадки под матрасами. Мудрый тактик поступает иначе.

— И как же? — генерал подался вперед всем корпусом, совершенно забыв про остывающий чай.

— Силу нужно возглавить и перенаправить в безопасное русло, — княжич лениво улыбнулся, крутя в пальцах чайную ложечку. — Не можете запретить женщинам писать — заставьте их писать о должном. Создайте высочайшую премию за лучшее поэтическое восхваление материнского долга, скромности и верности престолу. Оплачивайте оды тихим семейным радостям щедрее, чем министерские чиновники оплачивают ревизские сказки. Наводните книжные лавки благочестивыми сборниками в тисненых сафьяновых переплетах по три копейки за штуку. Когда скромность станет модной и доходной, весь этот бунтарский романтический дурман выветрится сам собой за пару сезонов. Человек мелок, Валериен Платонович. Дайте ему тщеславие, упакованное в казенный золотой ободок, и он добровольно откажется от любых иллюзий о свободе.

Суходольский смотрел на семнадцатилетнего юношу с выражением священного благоговения, смешанного с легким суеверным ужасом. Перед ним сидел не просто безусый гвардейский щегол, спасший великого князя на болоте. В речах младшего Ингрийского сквозила холодная, макиавеллиевская бездна государственного цинизма, равной которой граф не встречал даже у старых канцлеров николаевской эпохи. Этот мальчик играл понятиями морали, долга и литературы с легкостью карточного шулера, перетасовывающего крапленую колоду, и делал это так изящно, что с ним невозможно было не согласиться.

— Черт меня побери, Захар… — глухо выдохнул старый генерал, качая головой. — Тебе бы не самоходы на Выборгской стороне крутить, а в Государственном совете сидеть по правую руку от государя. Ты бы там этих либеральных пустобрехов за полчаса в бараний рог скрутил и на казенное довольствие поставил.

— Всему свое время, Валериен Платонович, — скромно потупился Захар, пряча насмешливые искры в глубине зрачков. — Пока железо куется