Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Неожиданно в дальней нише залы с резким, зудящим звоном ожил медный колокол дальнофона магической связи.

Тотчас из коридора вынырнул дежурный поручик-адъютант, вытянувшись в струнку у притолоки:

— Ваше сиятельство! Экстренный селектор из Главного штаба! Господин военный министр на прямой линии по аппарату, требуют личного доклада по кронштадтским фортам!

Суходольский шумно крякнул, сердито скомкав полотняную салфетку:

— Вот ведь язва… Ни днем покоя, ни в сумерках чаю не дадут допить! Захар, голубчик, ты уж прости старика! Обер-квартирмейстеры в штабе народ въедливый, пока все протоколы по новой артиллерии согласуем — верный час на проводе проторчу! Леночка, поухаживай за дорогим гостем! Подай ему морошкового варенья, да вели лакеям самовар подновить!

— Не беспокойтесь, Валериен Платонович, — с мягкой, безупречной улыбкой отозвался княжич, пригубив крепкий настой. — Государственная служба превыше всего. Мы с графиней найдем, чем занять эту паузу.

Едва тяжелая дубовая дверь кабинета с глухим стуком захлопнулась за широкой спиной генерала, атмосфера в комнате переменилась в одно мгновение.

Елена резко поднялась с кресла, даже не взглянув на адъютанта, закрывшего наружные створки чайной.

Шелест ее длинных юбок прозвучал в наступившей тишине сухо и жадно. Графиня не стала бросаться на шею князю или тащить его на диван у камина, где их в любую секунду мог застать вернувшийся слуга. Порочный морок, посеянный демоном в ее душе, требовал опасности, унижения и скрытого торжества прямо здесь, в пяти шагах от генеральского кабинета.

Обойдя стол, молодая женщина бесшумно скользнула на колени прямо к сапогам Захара.

Ее холеные пальцы с изумрудными перстнями торопливо приподняли тяжелый край камчатной скатерти, и графиня юркнула в темную, пахнущую кедровым лаком пустоту под столом, задернув за собой кружевное полотно.

Князь даже не шелохнулся. Он лишь откинулся на спинку резного стула, положив одну руку на скатерть рядом с чашкой чая, а вторую небрежно опустив на колено.

Под столом, в полумраке, зажатом между массивными ножками красного дерева, закипела совсем иная жизнь.

Горячие ладони Елены торопливо легли на бедра юноши, расстегивая серебряные крючки и пуговицы на плотном сукне его панталон. Она дышала тяжело, прерывисто, точно загнанная лань, обдавая обнажающуюся плоть жарким дыханием. Шелковый лиф ее платья натянулся до предела, когда графиня подалась вперед, впиваясь влажными губами в мужское естество.

Захар едва заметно прикрыл веки.

Ощущение было острым и дразнящим. Графиня брала его жадно, глубоко, с тем отчаянным женским исступлением, когда стыд начисто сгорает в огне чужой воли. Ее горячий рот двигался с выверенной, ритмичной страстью: тонкий язычок очерчивал каждый венчик, лаская натянутую, пылающую кожу, а пальцы судорожно сжимали его бедра, вдавливая ногти сквозь сукно. Она упивалась собственной капитуляцией, захлебываясь сладким грехом в темноте под бархатом, пока над ее головой звенели чайные ложечки.

В этот момент боковая дверь скрипнула, впуская молодого полового в белом фартуке с медным чайником для долива.

Захар не дрогнул ни единым мускулом. Лицо юноши оставалось безмятежным, как у мраморного сенатора в Летнем саду.

— Долей кипятку в самовар, братец, — спокойным, ленивым голосом распорядился княжич, пока под скатертью губы Елены сомкнулись у самого основания его плоти, заставляя инфернальную кровь гулко толкнуться в виски. — Да варенья земляничного захвати из буфета, что-то морошка чересчур кислит.

Половой почтительно поклонился, аккуратно снял конфорку с самовара и принялся споро переливать кипящую воду. Парень даже не догадывался, что в полуаршине от начищенных носков его сапог законная супруга первого лица губернии, задыхаясь от нехватки воздуха и стоная в сдавленное горло, исступленно ласкала чресла столичного барина.

— Сию минуту исполню, ваше сиятельство, — пробормотал слуга и, собрав пустые розетки, бесшумно выкатился за дверь.

Стоило замку щелкнуть, как ладонь Захара нырнула под скатерть.

Пальцы князя властно запутались в густых каштановых волосах женщины, срывая шпильки и прижимая ее лицо вплотную к паху. Он задал ей тяжелый, безжалостный темп, доводя генеральшу до беззвучных слез восторга: Елена судорожно глотала воздух носом, ее тело под изумрудным шелком сотрясала мелкая дрожь, пока финальная волна горячего семени не хлынула ей в рот, смывая последние крохи смертной гордыни.

Она жадно приняла всё, до единой капли, вылизав его кожу с покорностью преданной рабыни.

Спустя пару минут тяжелая скатерть шевельнулась.

Елена медленно выбралась из-под стола, поправила сбившийся подол и поднялась на ноги. Ее щеки пылали густым маковым румянцем, припухшие губы влажно блестели в полумраке, а в изумрудных глазах плескалась бездонная, рабская благодарность за подаренное безумие. Дрожащими руками она торопливо пригладила растрепавшуюся прическу у настенного зеркала и опустилась обратно в свое кресло как раз в тот миг, когда в коридоре послышались тяжелые шаги вернувшегося мужа.

Дверь распахнулась, и в чайную ввалился запыхавшийся Суходольский, утирая лысину шелковым платком:

— Уф, насилу отвязался! Извели крючкотворы штабные, все нервы вымотали! Ну что, Захар, не слишком ты тут соскучился в обществе моей скромницы? Чай-то, небось, совсем простыл?

Захар застегнул последнюю пуговицу под столом, неторопливо поднял чашку и сделал глоток, окинув зардевшуюся графиню долгим, насмешливым взглядом:

— Что вы, Валериен Платонович. Чай у графини на редкость горячий. Исключительно душевный прием, до самого донышка прогревает.

Самовар на столе продолжал дремать, мерно посвистывая носиком, пока слуга споро расставлял свежие вазочки с прозрачным вишневым вареньем и тонко нарезанным лимоном.

Графиня Елена Сергеевна сидела прямо, как натянутая струна. Ее пальцы, еще хранившие жар запретного прикосновения, нервно сжимали край батистовой салфетки, а на шее над кружевом стоячего воротничка то и дело проступали предательские алые пятна. Однако генерал-губернатор, увлеченный собственной персоной и недавним разговором с военным министерством, подобных мелочей отродясь не замечал.

Валериен Платонович с кряхтением откинулся на спинку массивного кресла, раскурил толстую гаванскую сигару и выпустил в потолок сизый клуб едкого дыма. Его одутловатое, холеное лицо с седеющими бакенбардами выражало ту непоколебимую, гранитную праведность, какая бывает лишь у сановников, ни разу в жизни не усомнившихся в собственной непогрешимости.

— Вот скажи мне, Захар Натанович, — начал граф, небрежно стряхивая пепел в серебряную пепельницу в виде медвежьей лапы, — куда катится наш благословенный свет? Ведь я нынче перед дежурством заглянул в журнал, что племянница оставила в приемной. «Современник»! Прости господи, мерзость какая! Стишки каких-то разночинцев, сопли, слезы, крестьянские лапти… А пуще всего меня с души воротит, когда бабы за перо берутся! Поэтессы! Тьфу, слово-то какое срамное выдумали, язык сломать можно!

Суходольский сердито стукнул пухлым кулаком по столу, отчего фарфоровые чашки жалобно звякнули.

— Бабе господь что заповедал? Рожать, дом блюсти, мужу в рот глядеть да молитвенник перед сном разбирать! А нынче? Каждая вторая генеральская дочка