Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Подвальные своды родового дворца Ингрийских на Миллионной уходили глубоко в мерзлую невскую глину, помня еще времена первых петровских фортеций. Здесь, за коваными дверями толщиной в ладонь и метровой кладкой из замшелого дикого камня, царила абсолютная звукоизоляция, надежно укрывавшая тайны хозяина от вездесущих ушей столичного сыска и праздного любопытства прислуги.

Посреди просторного алхимического покоя жарко гудел исполинский тигель из графитового монолита. Обычный смертный огонь не дал бы и сотой доли той температуры, что бушевала в его чреве: Захар стоял перед горном в одном лишь фартуке из огнеупорной шкуры василиска, небрежно направляя в расплав тонкую, ослепительно-белую струю инфернального пламени прямо из кончиков пальцев.

Металл в тигле давно потерял твердость, превратившись в сияющую зеркальную жижу. Это был редчайший сплав тульской тигельной стали, уральской платины и метеоритного железа, найденного некогда на берегах Подкаменной Тунгуски. Но главное таинство заключалось не в металлургии, а в том, как древний архивариус бездны вплетал в раскаленную массу законы темного мироздания.

На полированном чугунном столе рядом с горном лежали чертежи морского исполина.

Масштаб каретного самохода для столичных франков был лишь забавой перед тем, что требовалось океанскому флоту. В судовых трюмах не было нужды экономить каждый дюйм, зато мощь требовалась циклопическая, способная ворочать пятилопастные бронзовые винты водоизмещением в десятки тысяч тонн.

Захар спроектировал судовую маговодородную турбину замкнутого цикла «Левиафан».

Суть механизма оставалась гениально простой и недосягаемой для академических умов: забортная соленая вода через донные кингстоны втягивалась прямо в проточный реактор. Там каталитические пластины расщепляли влагу на атомарные водород и кислород, горючая смесь с чудовищным давлением взрывалась в десяти концентрических камерах сгорания, раскручивая роторы турбины до шести тысяч оборотов в минуту, а отработанный чистый пар направлялся обратно в конденсаторы, образуя вечный кинетический круговорот. Кораблю с таким двигателем не требовались ни угольные ямы, ни дозаправка — пока под килем плескалась морская волна, судно обладало бесконечным запасом хода.

Но настоящий шедевр инженерной демонологии предназначался для носовой части полярных клиперов.

Арктика всегда манила Захарию своей первозданной, нетронутой дикостью. В высоких широтах, где полыхало северное сияние, геомагнитный купол планеты истончался, изливая в атмосферу колоссальные реки сырого эфира и пассивной полярной маны, которые смертные маги считали «мертвым холодом» и панически боялись.

Захар подошел к верстаку и взял в руки заготовку носового клина — полуторасаженную балку из вороненой стали, испещренную глубокими спиралевидными желобами.

Это был волновой резонансный расщепитель льда «Северный серп».

Установленный на форштевне корабля чуть ниже ватерлинии, артефакт не требовал внутреннего питания. Он работал по принципу демонической воронки, жадно улавливая рассеянную в ледяном воздухе пассивную ману и концентрируя ее на острие клина в узкий, вибрирующий луч высокочастотного эфирного распада.

Кораблю не нужно было наваливаться тяжелой броней на торосы и крошить их собственной массой: артефакт за сотню саженей впереди форштевня превращал вековой арктический пак в труху, мгновенно разрывая молекулярные связи в толще льда. Лед не таял от тепла, он просто осыпался в воду мелкой хрустальной пылью, освобождая чистую лазурную колею даже среди десятиметровых глетчеров Карского моря.

— Голландцы удавятся от счастья, когда увидят проход сквозь полярную ночь без единой царапины на бортах, — усмехнулся юноша в тишину подземелья, любуясь тем, как по желобам стали побежали первые голубоватые искры запущенного контура.

Однако создание великой машины было лишь половиной дела. Главная задача любого порождения преисподней заключалась в установлении абсолютной, железной, не знающей жалости монополии.

Захар отложил клин, подошел к малой наковальне и достал из кармана тонкую пластину из черного обсидиана, оправленную в резное метеоритное серебро. На поверхности камня не было механических клейм — лишь тончайшая клинопись древнего адского договора, скрепленная каплей собственной инфернальной крови князя.

Это было Сердце Контракта.

Артефакт высшего круга подчинения, привязанный напрямую к душевному естеству Закарии.

Каждый маговодородный блок — будь то крошечный мотор для дерзкой «Барракуды» или многотонная турбина океанского ледокола — получал такой незримый ошейник, наглухо запечатанный внутри чугунного кожуха.

Законы этого контракта не оставляли смертным инженерам ни единой лазейки.

Если пытливый казенный механик, шпион германского генштаба или британский дипломат осмеливался сорвать защитные пломбы и поднести к двигателю разводной ключ, зубило или диагностический магический щуп без ведома хозяина, артефакт расценивал это как вероломное нарушение конвенции.

Никаких предупреждающих щелчков или дыма: запитанный на инфернальную искру конденсатор мгновенно закорачивал цепь, порождая внутри агрегата локальный тепловой коллапс в три тысячи градусов. В долю секунды сложнейшие клапаны, турбинные лопатки и рунические катализаторы сплавлялись в абсолютно монолитный, бесформенный кусок шлака, попутно начисто выжигая сетчатку любопытному слесарю. Снять мерки, скопировать формулу сплава или восстановить геометрию чертежей становилось физически невозможно — на верстаке оставалась лишь дымящаяся радиоактивная болванка.

Тяжелый засов на кованой двери подвала скрипнул, и по крутым каменным ступеням спустился Платон Савельевич.

Аудитор, державший в руках пухлую кожаную конторскую книгу с золотыми уголками, поежился от подземного жара, поправил накрахмаленный воротничок и с глубоким поклоном замер у балюстрады:

— Ваше сиятельство, бумаги по отчуждению выборгских земель под новые доки консорциума готовы к высочайшему утверждению. Но в приемной творится форменное безумие. Прибыл господин обер-интендант Балтийского флота вице-адмирал Краббе, пьет третью рюмку коньяку и слезно молит допустить его к телу спасителя Отечества. Адмиралтейство в панике: после разрыва с Пруссией поставки угля из Силезии прекращены, а английские судовладельцы взвинтили фрахт на кардиффский антрацит вчетверо! Флот рискует застрять в гаванях к весенней кампании!

Захар щипцами извлек из тигля остывающее Сердце Контракта, бросил его в чан с ледяной водой, подняв густое облако шипящего пара, и повернулся к своему стряпчему с хищным блеском в янтарных глазах.

— Пусть адмирал допьет графин, Савельич. Ожидание делает казенных заказчиков сговорчивее институток. Взгляни-ка лучше сюда.

Княжич небрежно бросил на стол перед аудитором чертеж судовой турбины и малый запечатанный макет защитного автоклава.

Платон склонился над пергаментом, близоруко прищурился, и по мере того, как бывший чиновник вникал в пояснительные записки, его породистое, помолодевшее лицо вытягивалось от смеси восторга и первобытного бюрократического ужаса.

— Вода вместо угля… — одними губами прошептал барон фон Ольденборг, судорожно сжимая золотое перо. — Господи помилуй… Без топок? Без кочегарных команд в триста душ? Без закупки британского топлива? Да ведь это… это же хоронит всю угольную биржу Лондона одним росчерком пера!

— Именно, мой дорогой Платон, — Захар сбросил фартук, обнажая гладкий, мускулистый торс, и отер руки смоченным в лавандовой воде полотенцем. — Но самое сладостное в этом