Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

его ослепительной, хищной улыбкой истинного хозяина положения. — Деньги в банке, курьер с образцом металла для картриджа прибудет завтра на рассвете. А этот чугунный памятник вашей прежней глупости велите мужикам разбить кувалдами на металлолом. Нам нужно свободное место для великих дел.

Повернувшись на каблуках, княжич зашагал к выходу из ангара.

За его спиной ошеломленные немецкие слесари уже вовсю гремели гаечными ключами, торопясь разобрать старый котел, а в душе древнего демона звенело холодное торжество. Последний кирпич в фундамент будущей монополии лег точно на свое место: теперь под пятой дома Ингрийских оказывались не только золото иностранных негоциантов и души столичных красавиц, но и сами железные мускулы великой сухопутной державы.

В третьем часу пополуночи в угловом кабинете родового дворца Ингрийских царила та особенная, гулкая тишина, какая наступает в доме, когда за стенами бушует балтийская пурга, а внутри жарко пышет изразцовая печь.

На широком чертежном столе из мореного ясеня под мягким янтарным светом двух экранированных эфирных ламп белел исполинский лист плотного бристольского ватмана.

Захар, сбросив сюртук и оставшись в тонкой сорочке с закатанными по локоть рукавами, орудовал стальным циркулем и тушевым рейсфедером. В углах стола лежали тяжелые латунные грузики, прижимавшие бумагу, а сам рисунок уже приобретал черты, способные ввергнуть столичных каретных мастеров в священный трепет.

Никаких неуклюжих почтовых коробок на тяжелых рессорах и никаких козел для кучера — раз уж лошадей перед повозкой больше не предполагалось, незачем было задирать нос машины к небу.

Княжич вычерчивал низкий, хищный силуэт с плавными обводами, напоминавшими прыжок степного барса. Скругленный капот, укрывающий компактный маговодородный блок; узкая щель радиаторной решетки из кованой бронзы; глубокая посадка двухместного открытого салона, защищенного полукруглым ветровым стеклом в три слоя граненого хрусталя, и широкие крылья над колесами, готовые отсекать комья весенней грязи на скорости в сорок верст в час. Это был не экипаж. Это был первый в мире хищник из стали и дерева, рожденный для пожирания имперских трактов.

Легкий, едва слышный щелчок балконного шпингалета разорвал сосредоточенную тишину.

Холодный сквозняк едва успел коснуться пламени спиртовки, как тяжелая бархатная портьера шевельнулась, и в кабинет, пахнув уличной морозной свежестью, сухим снегом и дорогим парижским илангом, скользнула гибкая тень.

Лидия Вяземская освоила дорогу по кованым решеткам зимнего сада с повадками заправской воровки, хотя в ее движениях не было и капли воровского страха. Напротив, княжна ступала по наборному паркету мягко, неслышно, точно сытая домашняя кошка, прокравшаяся к любимому камину в поисках ласки и хозяйского тепла.

На ней был распахнутый соболий полушубок, с которого на ковер осыпались крошечные искры тающего инея, а под мехом едва трепетала тончайшая ночная сорочка из черного лионского газа с глубоким разрезом от бедра, державшаяся на одних шелковых тесемках. Светлые кудри выбились из-под капюшона, щеки после мороза пылали маковым цветом, а изумрудные глаза в полумраке блестели тем самым шальным, плутовским огнем, который невозможно скрыть ни под каким светским веером.

Захар даже не оторвал рейсфедера от ватмана, выводя плавную дугу заднего крыла:

— Лидочка, вам право слово стоит записаться в лейб-гвардии пластунский батальон. Ваша способность проникать в чужие покои через запертые форточки начинает всерьез беспокоить моих швейцаров.

Девушка тихонько фыркнула, сбросила полушубок прямо на пуфик у дверей и неслышно подошла к столу сзади.

— Ваши швейцары, Захар Натанович, спят как сурки, объевшись казенной каши, — промурлыкала она, подходя вплотную и обнимая его со спины за плечи.

Ее прохладные точеные пальчики скользнули по его шее, зарываясь в смоляные волосы у затылка, а обнаженная грудь сквозь невесомый газ сорочки прижалась к его спине, передавая частую, мелкую дрожь нетерпения.

— А я два часа ворочалась в своей шелковой постели, считала овец и проклинала тот день, когда переступила порог вашей бенуарной ложи. Вы колдун, Ингрийский. Злой, бессовестный колдун. От вас у меня в груди все горит, точно туда бросили горящий уголь. Я замерзла… согрейте меня немедля, или я переверну вашу чернильницу прямо на эти дурацкие чертежи!

Княжич неторопливо отложил инструмент, отер пальцы батистовой салфеткой и медленно обернулся в кресле.

Их взгляды встретились — насмешливый, янтарно-золотой взор древнего владыки преисподней и отчаянный, пьяный от жажды взор столичной аристократки, окончательно сгоревшей в огне порока.

Слова стали не нужны.

Страсть вспыхнула мгновенно, без светских предисловий и салонных экивоков, заполнив собой все пространство огромного дубового кабинета.

Захар поднялся одним слитным, хищным движением, перехватил девушку за тонкую талию и рывком усадил прямо на край чертежного стола. Латунные грузики с сухим стуком покатились в стороны, ватман с чертежом повозки смялся под ее стройными бедрами, но Лидия лишь судорожно ахнула, впиваясь пальцами в его плечи и притягивая княжича к себе.

Ее губы — горячие, пахнущие горьким миндалем и сладким вином — жадно накрыли его рот в глубоком, исступленном поцелуе. Она не просила пощады и не пыталась казаться скромницей: тонкий газ ночной сорочки с тихим шелестом соскользнул с ее плеч, обнажая безупречное фарфоровое тело, подсвеченное снизу теплым янтарным сиянием ламп.

Горячие ладони Захара скользили по ее бархатной коже, сминая, лаская и подчиняя каждую клеточку девичьей плоти своей воле. Кабинет погрузился в водоворот тяжелого, пьянящего бреда: глухие стоны княжны эхом отдавались под лепными сводами потолка, смешиваясь с шелестом раскиданных чертежей, скрипом полированного дерева и сухим треском углей в камине. Он брал ее с той властной, неотвратимой мощью, перед которой смертная природа могла лишь трепетать и растворяться в исступлении, выжимая из изнемогающей красавицы слезы дикого, чистого экстаза, пока ее пальцы судорожно царапали его спину, требуя еще большей глубины и забвения.

Спустя час буря улеглась, сменившись той прозрачной, благословенной тишиной, какая бывает лишь после спада великого шторма.

Эфирные лампы на столе были притушены до едва заметного, дымчато-сапфирового свечения, создававшего в комнате уютный полумрак.

Лидия покоилась на широкой низкой оттоманке у камина, застеленной пушистыми собольими шкурами. Девушка лежала на боку, подложив согнутую в локте руку под голову; ее светлые кудри живописно разметались по темному меху, на алебастровой коже груди и бедер играли мягкие золотистые блики догорающих углей, а на припухших алых губах блуждала блаженная, сытая улыбка избалованной кошки. Сил на то, чтобы натянуть хотя бы край шелкового покрывала, у княжны не осталось вовсе — тело звенело сладкой истомой, разливающейся по жилам теплым медом.

Захар сидел напротив в глубоком вольтеровском кресле.

На коленях юноши покоился деревянный планшет с чистым листом зернистой рисовальной бумаги, а в пальцах легко покачивался тонкий брусок мягкого итальянского угля.

Движения руки князя были скупыми,