Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

— Хорошо… чертовски хорошо, — пробормотал князь. — А что слышно про техническую часть, Платон? Ты просмотрел ведомости Путейского ведомства и Главного артиллерийского управления?

Стряпчий перелистнул еще пару страниц правительственного вестника, водя ногтем по мелким шрифтовым колонкам:

— Нашел, ваше сиятельство. Ровно то, о чем вы изволили толковать. Военное министерство объявило открытый конкурс на поставку «самобеглых платформ для перемещения осадной артиллерии и подвоза снарядов». Премия за лучший действующий образец — двести тысяч рублей золотом и казенный подряд на пять лет. Но есть прелюбопытная приписка внизу, под литерой «секретно».

— Ну-ка, ну-ка?

— Господину штабс-капитану фон Дризену, ввиду поломки его прототипа в Красном Селе, выставлено категорическое условие. Артиллерийский комитет потребовал либо предоставить рабочий автоклав с гарантией непрерывной работы в сто часов до пятницы следующей недели, либо вернуть в казну выданную на опыты субсидию в размере пятидесяти тысяч рублей.

Захар медленно сел в ванне, опершись мускулистыми локтями о серпентинитовые борта. С его мокрых темных волос на мрамор со звоном падали тяжелые капли.

— Пятьдесят тысяч… — протянул княжич с ледяной, волчьей ухмылкой. — У бедного изобретателя таких денег нет и в помине. Он их все вложил в чугунное литье да жалованье слесарям на Выборгской стороне.

— Ни копейки за душой, — подтвердил Платон, довольно кивая. — Мои соглядатаи докладывают: Дризен сегодня с рассвета мечется по ростовщикам Литейной части, ищет перезаложить мастерские и родительское имение в Новгородской губернии. Но ростовщики, прознав про высочайший гнев, нос воротят. Парню грозит долговая яма и разжалование в кондукторы путей сообщения.

— Идеально, — Захар поднялся во весь рост, выходя из воды на разостланную слугами медвежью шкуру.

Пар клубился вокруг его совершенного, бледного тела, на котором от вчерашней страшной раны не осталось даже розового рубца — адская регенерация затянула плоть без следа.

Юноша накинул на плечи тяжелый махровый халат и подошел к зеркалу, принимая из рук подскочившего дворецкого чашку свежего травяного взвара:

— Дризен созрел. Плод готов упасть в ладонь. Передай нашему портному Штерну, пусть к вечеру приготовит дорожный сюртук из плотного драпа, не привлекающий внимания. Завтра утром мы навестим бедного штабс-капитана прямо в его берлоге на Выборгской стороне. Мы не станем торговаться. Мы явимся как ангелы-спасители с чековой книжкой и готовым решением его хрустальной беды.

Княжич повернулся к своему стряпчему, и в глубине его зрачков на секунду мелькнули бездонные багровые сполохи истинного пламени Седьмого круга:

— Пора ставить эту империю на самоходные колеса, Савельич. И колеса эти будут крутиться исключительно от нашего адского пламени. Распорядись насчет легкого завтрака: вели подать рябчиков в брусничном взваре и графинчик померанцевой водки. День обещает быть исключительно созидательным.

В закрытом салоне господина Штерна на Малой Конюшенной пахло отутюженным английским твидом, пчелиным воском, тонко выделанной замшей и едва уловимым, сухим духом алхимических закрепителей.

Старый портной Иероним Карлович, признанный гений столичного игольного цеха, чьи ножницы обшивали половину свиты его величества и трех министров, ползал вокруг круглого деревянного подиума на коленях. Во рту мастера торчал десяток стальных булавок, на шее змеился шелковый сантиметр, а костлявые пальцы с невероятной ловкостью подкалывали подол тяжелого дорожного редингота из матового графитового драпа. Иероним Карлович не задавал глупых вопросов, откуда на плече княжича вчера взялась рваная рана и куда она испарилась к утру, не оставив даже рубца. В этом ателье умели держать язык за зубами крепче, чем в казематах Петропавловской крепости.

— Чуточку левее лопатку подайте, ваше сиятельство, — шепелявил портной сквозь булавки, прищуривая подслеповатый глаз под тяжелым веком. — Ткань с волосом болотного паука легла идеально, никакой наганный свинец не пробьет, даже если стрелять в упор из офицерского «лефоше». Но пройму я вам посажу посвободнее, чтоб при резком сабельном взмахе или крутом развороте плечо не жало. Нынче в Петербурге такие ветры гуляют, что господам дворянам надобно иметь простор для любого движения.

— Делай свободнее, Иероним Карлович, — лениво усмехнулся Захар, разглядывая свое отражение в высоком тройном трюмо. Зачарованное сукно струилось по телу податливо, как вторая кожа, скрывая чудовищную силу под безукоризненной элегантностью двадцатилетнего щеголя. — Мне на днях предстоит много жестикулировать, втолковывая столичным инженерам, куда именно им следует засунуть свои старые паровые котлы.

Дверной колокольчик в прихожей салона не просто звякнул, а жалобно, испуганно тренькнул, возвещая появление визитеров, которых явно не ждали к парадному утреннему чаю.

Тяжелая портьера из вишневого бархата шевельнулась, и в примерочную, тихонько шаркая подметками и сгибаясь едва ли не до самого персидского ковра, протиснулись двое.

Минхер Корнелиус ван Хоутен и герр Дирк ван дер Билк представляли собой зрелище до крайности плачевное. От былой спеси амстердамских негоциантов, еще вчера высокомерно пускавших табачный дым в Голландском собрании, не осталось и следа. На ван Хоутене был помятый черный сюртук, кружевное жабо сбилось набок, а тройной подбородок мелко подрагивал, покрытый каплями холодного пота. Его компаньон Дирк судорожно сжимал в мокрых пальцах бобровый цилиндр, непрерывно озираясь на плотно притворенные двери, словно за ними уже стояли жандармские унтера с кандалами.

Увидев Захара, стоящего на подиуме с булавками в плече, оба голландца синхронно прижали руки к груди и склонились в столь глубоком поклоне, что старый Иероним Карлович лишь неодобрительно цокнул языком, пряча портновский мел в карман жилетки.

— Ваше сиятельство… Светлейший князь… — задыхаясь от быстрой ходьбы по морозу, просипел ван Хоутен, промокая шею скомканным платком. — Простите нижайше! Ради всего святого простите, что посмели потревожить вас прямо на примерке! Мы два часа дежурили у вашего подъезда на Миллионной, затем бросились в контору к барону Ольденборгу, но господин барон изволили заявить, что без вашей милости не примут от нас даже визитной карточки!

— И правильно сделал Платон Савельевич, — не поворачивая головы и продолжая разглядывать в зеркале линию лацкана, бросил Захар. Голос княжича звучал прохладно и ровно. — У аудитора голова государственными заботами занята, а вы, минхеры, суетитесь, как базарные торговки при виде квартального надзирателя. Иероним Карлович, заколи ворот повыше. Так, чтоб сырой ветер с залива не доставал.

— Князь, сжальтесь! — Дирк ван дер Билк едва не опустился на колени прямо у порога, заламывая пальцы. — В столице форменное светопреставление! Весь Петербург гудит только о теракте на Ладоге! Говорят, пруссаки подорвали корень земли, штольни затопило жидким базальтом, а Сенат готовит указ о расторжении всех внешнеторговых трактатов! Но как же наши четыре миллиона гульденов?! Наш фрегат «Виллем Оранский» уже разгрузил монету на Васильевском острове! Если Северный путь до Кантона не откроется