Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Запах от напитка пошел такой едкий и терпкий, что старый слуга у двери невольно заморгал, сдерживая слезы.

— Батюшка, Захар Натанович, — тихонько прошелестел Карл, поклонившись, — так ведь этакой заваркой ямщики на каторжных трактах лошадей от падежа отпаивают… Сердечко-то не прихватит с непривычки?

— Сердечко у меня, Карлуша, из тульской оружейной стали ковано, — усмехнулся княжич, небрежно отмахнувшись.

Захар поднял чашку из толстого граненого стекла, наполненную до краев этой обжигающей, горькой смолой, и выпил до дна в три крупных, неторопливых глотка, даже не поморщившись.

В рот хлынула первозданная, дикая горечь дубильных веществ и концентрированного кофеина. Мертвая смертная вязкость в жилах моментально лопнула. Адское пламя внутри отозвалось на горький настой гулким, довольным урчанием: сосуды расширились, остатки винных паров испарились через поры кожи легким, невидимым сизым дымком, а зрение и слух обострились до кристальной, хищной четкости.

— А вот теперь можно и кости прогреть, — выдохнул юноша, потягиваясь всем телом так, что суставы издали сухой, сытый щелчок.

Купальня князей Ингрийских занимала полукруглую залу с высоким сводчатым потолком, выложенную плитами белого каррарского мрамора с тонкими прожилками янтаря.

Посреди комнаты возвышалась исполинская ванна, вытесанная из цельного куска уральского серпентинита и покоящаяся на кованых лапах бронзовых грифонов. Из медных кранов в виде львиных голов с глухим шумом хлестала крутая, парящая вода, от которой во все стороны расходились клубы густого, горячего тумана.

Дворовые девки по знаку дворецкого вылили в воду три хрустальных флакона с тягучим алтайским кедровым маслом и отваром можжевеловых ягод, наполнив воздух купальни смолистым, терпким духом таежного бора.

Захар сбросил шелковый халат и плавно опустился в кипящую бездну.

Обычный смертный дворянин от такой температуры вылетел бы из лохани с содранной кожей, истошно вопя о помощи. Но для владыки серных факторий обжигающий кипяток был лишь ласковым весенним ручьем. Вода приятно обняла мускулистые плечи, смывая дорожную пыль, запах пороховой гари вчерашнего взрыва и сладковатый мускус чужих женских духов. Княжич откинул голову на мягкий валиковый подголовник из тисненой кожи, прикрыл веки и глубоко, с наслаждением выдохнул.

Тяжелая дубовая дверь купальни неслышно приотворилась.

Сквозь клубы пара на мозаичный пол ступил барон Платон Савельевич фон Ольденборг. Помолодевший стряпчий, надушенный тонким английским одеколоном, был уже при полном параде: сюртук стального цвета сидел как влитой, серебряные волосы были аккуратно зачесаны назад, а под мышкой покоилась пухлая кипа свежих утренних газет, перевязанных желтой шелковой лентой.

— С легким паром, ваше сиятельство, — чинно поклонился Платон, присаживаясь в сухое плетеное кресло у мраморной балюстрады. — Погляжу, ночные маневры с его высочеством завершились полным разгромом цыганских обозов?

— Цыгане спят вповалку, Михаил Николаевич видит во сне взятие Царьграда на бронированных телегах, а казна «Приюта Двенадцати» обогатилась на три тысячи целковых, — Захар не открывал глаз, лениво черпая ладонью парящую воду и выливая ее себе на грудь. — Выкладывай, Савельич, чем нынче дышит наш благословенный курятник? Что брешут на углах?

Платон щелкнул замком сафьяновой папки, извлек первый лист с еще пахнущей кисловатым свинцом краской и с легким поклоном кашлянул:

— Перво-наперво, извольте радоваться: «Северная пчела» вышла двойным тиражом с траурной каймой и огромным гравюрным портретом вашей милости на первой полосе. Заголовок аршинный: «Герой Ладоги! Князь Захар Ингрийский заслоняет августейшую грудь от тевтонского свинца!». Господин Булгарин расстарался на славу, слезу вышибает с первых строк. Пишет, будто вы, невзирая на разорванное осколком плечо и бушующее инфернальное пламя рудников, лично вынесли великого князя из огня на руках, читая вслух молитву Архистратигу Михаилу.

Захар не сдержал тихого, утробного смешка, пустив по воде мелкую рябь:

— Молитву, говоришь? Какая прелесть. А Фаддей Венедиктович не забыл упомянуть, что за секунду до этой «молитвы» его высочество по-матерному крыл прусскую пехоту на три колена вглубь?

— Боже упаси, ваше сиятельство, цензура третьего отделения такие вольности вымарывает каленым железом, — усмехнулся Платон, шелестя страницами. — Зато эффект превзошел любые ожидания. В Английском клубе старый князь Вяземский во всеуслышание заявил, что дом Ингрийских — опора престола. А дочка его, Лидочка, за утренним чаем при всем семействе хлопнулась в обморок, когда батюшка читал статью о вашем «тяжком ранении». Пришлось девице капли датского короля давать. Весь свет шепчется, что барышня к вам неровно дышит.

— Пусть шепчутся, Лидочке полезно поволновать свою невинную кровь, — лениво протянул княжич. — А что у генерала Суходольского?

— Граф Валериен Платонович вернулся с кронштадтских батарей к полуночи злой как черт, — в голосе Платона прорезались нотки сытого бюрократического торжества. — Но стоило ему увидеть ваш подарок из эфиопской кости да распечатать бутыль векового портвейна, как старик растаял. До трех ночи двигал резных слонов по кабинету! Супруга его, графиня Елена Сергеевна, самолично передала через мою горничную записку с признательностью: пишет, что голова у нее от ваших презентов окончательно прояснилась, и просит заглянуть на вечерний чай в будуар, как только рана позволит. Дочка, Верочка, стояла рядом и при сем краснела аки маков цвет.

— Семейный подряд Суходольских в надежных руках, — Захар провел пальцами по воде, заставив кедровое масло собраться в тонкую лазурную пленку. — Бабы — дело приятное, но второстепенное. Что на бирже, Савельич? Как отреагировал капитал на прусскую пакость?

Платон посерьезнел. Аудитор отложил светскую хронику и развернул «Биржевые ведомости», испещренные таблицами котировок.

— На бирже, государь, форменная паника и священный мордобой. Акции германских торговых домов рухнули на сорок пунктов вниз. Облигации Силезской металлургической компании превратились в простую макулатуру: маклеры ими сегодня разве что трубки прикуривают. Прусское посольство окружено жандармскими конвоями. Граф фон дер Гольц запросил высочайшей аудиенции, но государь император передал через обер-гофмаршала, что у него «сильная простуда для бесед с вероломными соседями». В купеческих рядах на Гостином дворе начался бойкот немецких суконщиков и аптекарей.

— А наши ладожские паи? — прищурился юноша.

— Вот тут самый сок, Захар Натанович! — Платон даже подался вперед, сверкнув глазами. — Ввиду того, что рудники объявлены «временно утраченными вследствие неприятельской военной диверсии», правительство объявило о национализации всех иностранных долей в синдикате по номиналу казначейскими обязательствами с рассрочкой на двадцать лет! Англичане и голландцы остались с носом, но роптать не смеют, дабы их самих не обвинили в пособничестве Берлину. А наши двенадцать миллионов золотом лежат в подвалах Волжско-Камского банка в целости и сохранности. Мы чисты перед законом, как новорожденные младенцы.

Захар погрузился в воду по самый подбородок, блаженно щурясь в пару. Смертные плясали под его дудку с такой трогательной слаженностью, будто репетировали этот