Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

из рук мальчишек-газетчиков за тройную цену. Заголовки аршинными буквами кричали на весь Невский проспект: «Варварское покушение на августейшую особу!», «Прусские бомбисты взорвали народное достояние на Ладоге!», «Подвиг юного князя Ингрийского — грудью за Великого Князя!».

На Васильевском острове разъяренные толпы студентов и мастеровых уже громили витрины немецких булочных и колбасных лавок господина Карла Брокгауза. Посольство Пруссии на Исаакиевской площади было взято в плотное кольцо конными жандармами с обнаженными шашками, спасавшими испуганного посланника графа фон дер Гольца от летящих в окна булыжников. Сенат экстренным заседанием наложил секвестр на все счета германских торговых домов, аннулировал концессии силезских заводчиков и предписал всем подданным прусской короны покинуть пределы империи в сорок восемь часов под угрозой каторжных работ.

А в это самое время в угловом кабинете родового дворца Ингрийских на Миллионной улице царил совершенный, безмятежный покой.

Шторы из плотного темно-зеленого штофа были наглухо задернуты, отсекая шум встревоженного ночного города. Единственным источником света служили догорающие угли в камине, бросавшие на наборный паркет тусклые, багровые отблески.

Захар сидел в глубоком кожаном кресле, закинув ноги на полированный пуфик. Правое плечо было туго перебинтовано тончайшим батистом — чистая формальность для столичных репортеров, ибо адская регенерация давно затянула пустяковую царапину без следа. На столике рядом с ним покоился тяжелый сафьяновый портфель, в котором лежали банковские тратты на двенадцать миллионов рублей чистым золотом, навсегда осевшие в карманах синдиката благодаря пункту о форс-мажоре.

Двери неслышно отворились, впуская Платона Савельевича.

Аудитор, напевая под нос веселый мотивчик, поставил на столик поднос с тонко нарезанным лимоном и хрустальным графином темного ямайского рома:

— Докладываю, ваше сиятельство. Голландцы в слезах благодарят провидение за то, что их фрегат не успел войти в устье Невы, и добровольно уступили нам тридцать процентов акций батавских складов в качестве компенсации за моральный ущерб. Лорд Брэдфорд телеграфировал в Лондон о начале морской блокады Данцига. А ваш светлейший родитель, князь Натан, третий час пьет валидол в спальне, не веря, что император подписал указ о пожаловании вам звания флигель-адъютанта вне правил о выслуге лет.

Захар неспешно достал из серебряного портсигара толстую гаванскую сигару, щелкнул ногтем, извлекая крошечный язычок чистого адского пламени, и сладко затянулся.

Густой, терпкий сизый дым медленно поплыл под лепные карнизы потолка, закручиваясь в причудливые, насмешливые спирали.

— Ты прекрасно сработал, Платон, — негромко, с бархатной хрипотцой в голосе произнес княжич, выпуская кольцо дыма в полумрак комнаты. — Померанских парней закопали?

— В лучшем виде, батюшка. На казенном кладбище при монастыре, под номерами, как безымянных каторжников. Никаких следов.

— Вот и славно. Ступай спать, Савельич. Завтра нам предстоит самое утомительное занятие на свете — принимать соболезнования от сенаторов и выбирать, в какой из банков перевести золотые запасы поверженных голландцев.

Аудитор с глубоким, искренним поклоном бесшумно скользнул за дверь, оставив хозяина в абсолютном одиночестве.

Захар откинулся на спинку кресла, прикрыл веки и тихо, утробно рассмеялся в тишину ночного покоя.

Это был смех древней, темной сущности, обведшей вокруг пальца целую империю, ее министров, армию, европейских дипломатов и законы смертной природы. Ни одной шахты не было и в помине. Ни грана ладожского эфира не существовало во всей вселенной. А в сухом остатке — колоссальное состояние, власть над семейным кланом, обожание августейшего дома и геополитический хаос, в пламени которого гибли его конкуренты.

Шалость удалась с поистине дьявольским блеском.

Княжич распахнул глаза.

В непроглядной тьме петербургского кабинета не было видно ни мебели, ни стен, ни занавешенных окон.

Лишь две бездонные, насмешливые бездны — горящие ровным, жутким медно-янтарным огнем Инферно — хищно мерцали сквозь клубы табачного дыма, любуясь тем, как красиво горит этот глупый, доверчивый и бесконечно прекрасный смертный мир.

Глава 11

Сумерки опустились на невские набережные сизым, колючим одеялом, но в закрытом особняке на набережной Мойки, спрятанном за глухой чугунной оградой и вековыми липами, время будто повернуло вспять, прямиком в знойные сады Багдада или версальские кулуары времен Людовика.

Здесь располагался «Клуб Двенадцати» — заведение, о существовании которого не догадывалась даже столичная полиция. Сюда не пускали по билетам или дворянским грамотам; входной платой служила либо принадлежность к фамилии Романовых, либо личное соизволение хозяина, престарелого графа Безбородко, знавшего толк в тайных утехах получше римских патрициев.

В глубоком трехместном ландо с опущенными шторами великий князь Михаил Николаевич шумно крякнул, расстегивая тяжелый соболий воротник шинели, и хлопнул Захара по плечу так, что любой другой юноша вылетел бы в противоположное окно.

— Ну, братец, вырвались! — гаркнул великий князь с мальчишеским восторгом. — Государь третий час в кабинете немецкого посла по стенке размазывает, в Сенате вой стоит, будто турки под Измаилом, а мы с тобой заслужили глоток настоящего воздуха. Ей-богу, Захар, если б не твой вчерашний молодецкий бросок, сидел бы я сейчас перед архангелами с отбитыми потрохами, а не к мамзелям катил!

— Служба престолу, ваше императорское высочество, занятие хоть и благородное, но до крайности утомительное для глотки, — усмехнулся Захар, поправляя жемчужную булавку в галстуке. — А ладожский торф, признаться, до сих пор на зубах поскрипывает. Так что против доброго венгерского и хорошей партии в штосс я ни единого параграфа устава не выставлю.

— Во-о-от! За что и ценю! — захохотал великий князь, когда ландо мягко замерло у потайного подъезда.

Внутри особняка гостей встретил не чиновный лакей, а сладковатый, дурманящий полумрак, напоенный благовониями сандала, смолы мирры и тонким запахом жасмина.

Вместо казенных паркетов под сапогами пружинили персидские ковры толщиной в ладонь, а в главной зале, укрытой тяжелыми шелковыми драпировками шафранного и пурпурного оттенков, тихо звенели струны цитры. Здесь не водилось обычных столичных кокоток с Сенного рынка в дешевых белилах. «Приют Двенадцати» славился диковинками со всего света, недоступными простому смертному люду: от обученных тайным практикам персидских одалисок с шелковой смуглой кожей до сибирских шаманок, в чьих жилах текла кровь лесных духов.

Михаил Николаевич по-хозяйски плюхнулся на широкую низкую кушетку, обитую зеленым бархатом, вокруг которой уже стоял ломберный столик с тремя нераспечатанными колодами английских карт и тяжелыми хрустальными штофами.

— Марьюшка! Аглая! Живо сюда, сороки! — звучно позвал великий князь, щелкая пальцами. — Несите коньяку семидесятого года и табаку виргинского! Да зовите Зарему с ее танцовщицами, пусть развеют генеральскую кручину!

Не прошло и минуты, как портьеры раздвинулись. К столику бесшумно, точно кошки, выплыли три девицы, от одного взгляда на которых у любого столичного праведника катехизис выпал бы из рук.

Центральная — высокая гибкая черкешенка с глазами чернее ладожской ночи и кожей цвета топленого молока