Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Слуги, знавшие повадки августейшего гостя, мигом приволокли массивную серебряную чашу на кованых ножках.

Поверх сосуда положили две скрещенные офицерские сабли, на которых водрузили гигантскую голову сахара, щедро облитую крепчайшим ямайским ромом.

Захар поднялся, подошел к чаше и щелкнул пальцами. Крошечная искра инфернального пламени сорвалась с его ногтя, коснувшись пропитанного алкоголем сахара. Сине-багровый, пляшущий столб огня взметнулся под самые лепные своды потолка, озаряя комнату адским мистическим заревом. Сахар зашипел, плавясь и стекая в вино огненными янтарными слезами, а в воздухе поплыл тяжелый дух карамели и тропического спирта.

— Вот это фокус! — великий князь захлопал в ладоши, точно мальчишка на ярмарке. — Вот это по-нашему! Ну-ка, девки, подставляй кубки!

Кутеж перевалил за ту грань, где светские приличия окончательно обращаются в прах.

Великий князь, уже полуобнаженный, восседал на кушетке среди шелковых подушек в окружении трех столичных барышень, заливавшихся звонким, пьяным смехом. Белокурая прибалтийка ловко стягивала с него сапоги со шпорами, а цыганка щедро поила августейшего кавалера горящей жженкой прямо из серебряного половника, пачкая его бороду сладкой липкой пеной.

А в противоположном конце залы, укрытом полупрозрачным шатром из дамасского газа, Захар творил собственное священнодействие.

Черкешенка и персиянка сплелись вокруг него в единый гибкий, горячий клубок обнаженной плоти. Шелк шальвар был давно сорван и растоптан под ногами; тяжелые персидские ковры впитывали пролитое вино и следы женской истомы.

Княжич не знал усталости смертных мужчин. Его ладони, несущие в себе первозданный ток Инферно, скользили по бархатной смуглой коже красавиц, оставляя за собой невидимые огненные борозды. Обе девушки стонали в унисон, теряя рассудок, кусая его плечи, сплетаясь друг с другом в исступленных ласках под его властным, тяжелым взглядом. Он брал их поочередно — жадно, властно, глубоко, вбивая в податливые тела ритм древней бездны, превращая салонных куртизанок в послушных жриц своего ненасытного культа.

Зарема выгибалась дугой, царапая ногтями ковер и захлебываясь гортанными воплями на родном наречии, пока Захар сжимал ее бедра, а персиянка, прижавшись влажным ртом к его шее, конвульсивно содрогалась в нескончаемой череде оргазмов, умоляя господина никогда не выпускать ее из этих объятий.

Каждая вспышка их страсти, каждый стон и капля пота оседали в духовном ядре Захарии, восполняя растраченные на ладожский морок запасы темной энергии. Он чувствовал, как сила внутри крепнет, наливается тяжелой свинцовой мощью, готовая к новым свершениям в холодном физическом мире.

Часы в углу пробили четыре пополуночи.

Гитара смолкла: цыгане, нагруженные золотом и вином, давно спали прямо на коврах в соседней бильярдной.

Великий князь Михаил Николаевич лежал на диване, раскинув могучие руки и тяжело, по-солдатски похрапывая. На его широкой груди, свернувшись калачиком, безмятежно дремала белокурая наяда, укрытая полой собольей шинели. Вокруг валялись пустые бутыли из-под шампанского, обломки хрустальных бокалов, растоптанные лепестки роз и рассыпанные червонцы, тускло мерцавшие в догорающих углях жаровни.

Захар поднялся на ноги.

Обе восточные красавицы лежали у его ног, обессиленные, с растрепанными волосами и припухшими губами, погруженные в глубокий, целительный сон, навеянный его чарами.

Княжич неторопливо подошел к зеркалу в золоченой раме. Ни капли хмеля в голове, ни следа усталости на бледном породистом лице. Одним усилием воли он заставил ткань своего зачарованного сюртука очиститься от пятен вина и пепла: шерсть вновь легла безупречными складками, белизна манжет засияла свежестью, а галстук завязался в идеальный узел.

Юноша достал из серебряного портсигара тонкую пахитоску, поднес к губам и прикурил от кончика пальца.

Сладкий, терпкий дымок поплыл по сонной зале, где вповалку лежала элита империи и самые дорогие женщины столицы.

Захар подошел к дивану спящего великого князя, аккуратно выдернул из столешницы застрявший походный тесак и вложил его в ножны у пояса Михаила Николаевича. Затем он достал из кармана визитную карточку дома Ингрийских, быстро набросал на обороте золотым карандашом: «Премного благодарен за душевную партию, ваше высочество. В четверг жду вас на Выборгской стороне у мастерских Дризена. Поставим армию на самоходный ход. З.И.» и приколол карточку к эфесу княжеского оружия.

Бесшумно ступая по коврам, княжич вышел через потайную дверь на задний двор особняка.

На улице занимался промозглый, ледяной петербургский рассвет.

Над черной гладью Мойки клубился густой белесый туман, пахло сырым снегом, печным дымом и близким морем. Город медленно просыпался: вдали слышался скрип первых ломовых телег, дворники шуршали метлами по мерзлым мостовым, а на заставах жандармы с суровыми лицами проверяли паспорта у подозрительных разночинцев, продолжая вчерашнюю охоту на немецких лазутчиков.

У чугунных ворот уже стояли закрытые сани, запряженные парой вороных рысаков.

Кучер Ерофей, заметив молодого барина, торопливо смахнул рукавицей иней с усов и подобрал вожжи:

— Куда прикажете, ваше сиятельство? В родовой дворец аль в контору к барону Ольденборгу?

Захар глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как ледяной ветер приятно остужает разгоряченную плоть, и окинул взглядом просыпающуюся столицу.

В глазах юноши вновь лениво закружились медные искры Инферно.

— На Миллионную, Ерофей. Прикажи Карлу приготовить горячую ванну с кедровым маслом и свежий номер «Правительственного вестника». Ночь была хороша, но настоящий бал начнется, когда биржа откроет утренние торги. Гони, да не тряси на ухабах.

Сани с мягким шелестом полозьев сорвались с места, унося князя преисподней навстречу новым миллионам и новым победам над доверчивой Российской Империей.

Глава 12

Морозное утро на Миллионной улице только-только занималось сизым, колючим светом, когда тяжелые кованые ворота родового гнезда Ингрийских бесшумно пропустили хозяйские сани.

В доме царила благоговейная, почти монашеская тишина. Слуги, вышколенные ночным визитом молодого барина и недавней показательной поркой старшего наследника, передвигались по коридорам в мягких войлочных туфлях, боясь звякнуть даже серебряной чайной ложкой.

Захар поднялся в личные покои на втором этаже, сбросил соболью шинель на руки замершему швейцару и прошел в малую угловую гардеробную. Несмотря на то что адская суть князя преисподней играючи переваривала любые объемы алкоголя, смертная оболочка семнадцатилетнего юноши после бурной ночи с цыганами, жженкой и двумя ненасытными восточными наложницами великого князя ощущала легкую истому в суставах. Кровь требовала… но разум желал покоя.

В прихожей уже пыхтел пузатый медный самоварчик на древесных углях, а старый дворецкий Карл Маврикиевич, уловив особое распоряжение господина, лично выставил на серебряный поднос пузатый чугунный ковшик.

Никакого французского кофия и никаких церемонных китайских церемоний.

Захар засыпал в кипящую воду добрые три горсти отборного плиточного караванного чая — черного, смолистого байхового листа, пахнущего дымом костров