Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

точными и невероятно плавными. Черный уголь с тихим, сухим шуршанием касался шероховатой поверхности, мгновенно схватывая игру света и тени: изгиб ее тонкой талии, крутую линию бедра, утопающего в собольем ворсе, трепетную ложбинку между ключицами и полуприкрытые веки, за которыми мерцал изумрудный туман.

— Вы еще и рисуете, князь? — едва слышно, сонным грудным шепотом подала голос Лидия, не шевелясь и боясь разрушить это странное, почти священное оцепенение. — Мне казалось, ваша стихия — чугун, золото и сабельные удары.

— Истинный огонь, Лидочка, способен не только плавить металл, но и запечатлевать прекрасное, — не отрывая взгляда от бумаги, негромко отозвался Захар. Линия угля легла на лист, очерчивая контур ее округлого плеча. — Было бы непростительным расточительством оставить столь совершенное создание без должного внимания к деталям. Лежите смирно, прелесть моя. Поворот вашей шеи сейчас достоин кисти самого Леонардо.

Лидия тихо, сладко вздохнула, закрывая глаза. Тепло камина ласкало обнаженную кожу, в комнате пахло остывающим воском, лавандой и терпким табаком, а присутствие Захара дарило такое всепоглощающее чувство безопасности и первозданной силы, какого она не знала за всю свою светскую жизнь.

И тогда Захар заговорил.

Это не были стихи на русском или французском языке, к которым привыкли столичные барышни на литературных вечерах у княгини Одоевской.

Голос юноши зазвучал низко, бархатно, с легким гортанным рокотом, от которого в воздухе кабинета явственно запахло грозовым озоном и сухой серой. Слова древнего инфернального наречия лились плавно, словно расплавленное темное золото, перекатываясь тяжелыми, певучими ритмами:

«Зар-эш намар ил-турис волан…

Аш-кадар мириэль сун-дарихар…»

Лидия вздрогнула, по ее спине пробежала стая сладких, мурашечных искр.

Она не понимала ни единого слова, но сама мелодика этой жуткой и прекрасной речи действовала на сознание девушки почище самого крепкого опийного настоя. Звуки вибрировали прямо в груди, резонируя с незримой печатью подчинения, которую демон оставил в ее ауре.

Ей чудились бесконечные базальтовые сады под черным звездным небом, багровые реки, текущие среди хрустальных скал, и шепот древних существ, воспевающих вечную, не знающую смертного тлена красоту и страсть. Каждое слово Захара словно мягко поглаживало ее обнаженную кожу, убаюкивало растревоженную душу, смывая остатки дневных светских тревог, страх перед родительским гневом и стыд за совершенный грех.

Девушка замурлыкала во сне, плотнее вжимаясь щекой в соболий мех. Дыхание ее стало глубоким, ровным и безмятежным; длинные ресницы опустились на напудренные щеки, а пальцы слабо разжались, отпуская край шкуры.

Захар сделал последний, тонкий штрих углем, растушевал подушечкой пальца тень под ее ключицей и отложил планшет на столик.

Рисунок на бумаге дышал жизнью. Обнаженная княжна Вяземская казалась спящей античной нимфой, пойманной в капкан черного бархата и древней магии.

Княжич бесшумно поднялся с кресла, подошел к оттоманке и бережно укрыл спящую красавицу тяжелым собольим покрывалом до самого подбородка.

Затем он подошел к широкому стрельчатому окну, за которым над шпилями Петропавловской крепости медленно занималась холодная невская заря.

Захар достал тонкую пахитоску, чиркнул ногтем, высекая крошечную синюю искру, и сладко затянулся. Впереди был тяжелый день: запуск мастерских на Выборгской стороне, оформление патентов и новый раунд игры с имперским министерством. Но сейчас, в предрассветном полумраке, древний владыка бездны просто курил, глядя на спящую девушку и наслаждаясь тем, как безупречно и послушно этот хрупкий смертный мир ложится к его ногам.

Глава 14

За Сампсониевским мостом утренняя Выборгская сторона гудела совершенно на иной лад, нежели сутки назад.

В ангаре механического заведения барона фон Дризена больше не пахло кислой безнадежностью, дешевой кабацкой сивухой и застарелым отчаянием. Золотой чек Ингрийского сотворил с людьми метаморфозу куда более стремительную, чем иная церковная проповедь: рабочим до копейки выплатили жалованье за три месяца, на заводской двор въехали пять ломовых подвод с отборным сортовым прокатом Демидовских заводов, а в кирпичных печах жарко гудел березовый сушняк, выгоняя сырую невскую промозглость.

Сам Карл Федорович фон Дризен, чисто выбритый до синевы, в накрахмаленной манишке и суконном путейском сюртуке, расхаживал между верстаками с деревянной логарифмической линейкой наперевес. Глаза штабс-капитана лихорадочно блестели от двух бессонных ночей, но в осанке сквозила пружинистая, хищная энергия изобретателя, которому распахнули двери в неизведанное.

Рядом старый мастер Готлиб и двое чертежников споро скоблили медные линейки, расстилая по исполинскому трехсаженному столу рулоны плотной полотняной кальки.

Когда скрипнула входная дверь и в цех вошел Захар, сопровождаемый лишь сухим стуком трости, вся работа замерла сама собой.

На княжиче был дорожный редингот от Иеронима Карловича — плотный, матовый, оттенка предгрозового балтийского неба, в петлице поблескивала платиновая булавка, а на губах блуждала та спокойная, всезнающая усмешка, перед которой пасовали и столичные министры, и сенатские крючкотворы.

— Господин штабс-капитан, мастера, — Захар небрежно коснулся полей цилиндра, сбрасывая перчатки прямо на услужливо подставленный табурет. — Погляжу, погребальные настроения выветрились вместе с обломками старого котла. Как успехи с металлом?

— Ваше сиятельство! — Дризен бросился навстречу, сдержанно, но крепко пожимая руку князя. — Раскурочили старую платформу до последнего болта! Раму выправили, ступицы облегчили на треть. Но самое главное… — барон благоговейно указал на верстак, где под стеклянным колпаком покоилась небольшая матовая плита из темного, чуть синеватого сплава, доставленная утром посыльным из лаборатории Ингрийских. — Этот каталитический сердечник… Готлиб пытался поцарапать его шведским алмазным резцом — резец раскрошился в пыль! А когда мы пустили через тестовую трубку каплю ключевой воды и подали малейший кинетический импульс… боги мои, приборы зашкалили! Распад на фракции произошел за сотую долю секунды! Газ чистейший, давление ровное, как пульс у гвардейца!

— Алмазы оставьте для перстней столичным кумушкам, Карл Федорович, — усмехнулся юноша, подходя к чертежному столу и опершись кулаками о столешницу. — В сплаве использовано метеоритное железо, прокованное при температуре, какую ваши печи не выдадут даже в судный день. Но железо само по себе мертво без замысла. Пора переходить от слесарных опытов к высокой архитектуре скорости.

Старый Готлиб поправил круглые очки на носу и с сомнением покачал седой головой:

— Архитектура, ваше сиятельство, вещь упрямая. Артиллерийское управление требует тягач. Чтобы тащил двенадцатидюймовую мортиру по осенней грязи, не вяз в колее и держал удар шрапнели. А господа из Дворянского собрания хотят комфорта: чтоб на прогулку в Царское Село выехать, как в карете, с бархатом, лакеями на запятках и мягким ходом. Как это совместить в одной концепции — ума не приложу.

— А совмещать и не нужно, почтенный Готлиб, — Захар взял со столика кусок рисовального угля и повернул к себе чистый лист кальки. В янтарных зрачках князя на долю секунды полыхнул отсвет бесчисленных миров, по дорогам которых