Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

в Морском соборе, истово крестится на образа, жертвует серебро на приюты для сирот погибших матросов и гордится безупречной репутацией слуги государева. Пусть его грудь ломится от георгиевских крестов и аннинских лент. Ведь для того, чтобы держать весь Балтийский флот за горло железной хваткой, вовсе не нужно посягать на церковные таинства. Достаточно положить перед адмиралом казенный контракт на поставку силовых установок, составленный Платоном Савельевичем по всем параграфам Свода законов Российской Империи.

Положение морского ведомства было аховым, и Захар знал об этом лучше любого министра.

После ладожской трагедии и дипломатического разрыва с Пруссией силезский уголь приказал долго жить. Британские судовладельцы, почуяв беду союзника, мгновенно взвинтили цены на лучший кардиффский антрацит до небес, требуя оплаты исключительно золотом в Лондоне. В Кронштадте и Ревеле броненосцы и фрегаты стояли у пирсов с пустыми угольными ямами, превращаясь в неподвижные железные мишени. Еще месяц — и на Балтике вскроются реки, начнется весенняя кампания, а государю придется докладывать, что флот не способен выйти на рейд без разрешения лондонских банкиров.

И тут на пороге Адмиралтейства появляется светлейший князь Ингрийский.

Не вымогатель, не чужак, а признанный герой Отечества, спасший великого князя. В руках у юноши — спасение короны: судовые турбины «Левиафан» и носовые клинья «Северный серп». Машины, работающие на обычной соленой воде, не требующие ни единого куска угля, удваивающие скорость хода и превращающие русские корабли в неуязвимых владык полярных морей.

Адмирал Краббе подпишет бумаги со слезами облегчения на глазах. Он самолично побежит в Зимний дворец с докладом о «русском техническом чуде», он выбьет для завода на Выборгской стороне высший казенный статус и миллионные авансы.

И старый моряк даже не заметит, как наденет на флот тончайшую золотую узду.

Ведь турбины нельзя вскрывать под страхом мгновенного уничтожения, ремонтировать их имеют право лишь мастера синдиката, а топливный картридж требует замены в доках Ингрийских каждые полгода. Один росчерк пера — и вся морская мощь полушария становится заложницей воли одного-единственного дома. Зачем отбирать душу, когда можно владеть целой армадой броненосцев, не сделав ни единого выстрела?

— Придержи коней, Ерофей, — негромко бросил Захар, когда сани поравнялись с чугунной решеткой Адмиралтейского бульвара.

Полозья с мягким шелестом замерли у парадного подъезда с белыми колоннами. Двое матросов гвардейского флотского экипажа в каракулевых шапках и с карабинами у плеча вытянулись во фрунт при виде княжеского герба на дверцах саней.

Швейцар в расшитой золотыми якорями ливрее уже сбегал вниз по широким гранитным ступеням, торопливо распахивая тяжелые дубовые двери с медными ручками в виде дельфинов.

Захар легко поднялся с сиденья, поправил манжеты темно-серого редингота и натянул лайковые перчатки. Взгляд его янтарных глаз, скользнувший по золотому кораблику на шпиле, вспыхнул предвкушением превосходной игры.

Сводчатые галереи Главного Адмиралтейства пахли не казенным сукном и сургучом, как прочие столичные департаменты, а сушеной дубовой стружкой, смоленым канатом, мастикой для корабельных моделей и крепким голландским табаком. Здесь гуляло гулкое эхо шагов морских офицеров, чьи золоченые эполеты и кортики позвякивали в такт размашистой поступи людей, привыкших держать равновесие на качающейся палубе, а не шаркать туфлями по паркетам Зимнего.

Захар не стал дожидаться, пока адмиралтейские писаря занесут его имя в пухлую книгу для посетителей.

Оставив шинель на попечение ошалевшего от княжеской щедрости швейцара, юноша не спеша проследовал в знаменитую Модель-камеру — гигантский двухсветный зал, где под стеклянными колпаками дремали точные копии всех кораблей русского флота, от петровского ботика до стопушечных винтовых гигантов. Княжич знал расписание флотского начальства до минуты: ровно в одиннадцать пополудни вице-адмирал Николай Карлович Краббе имел обыкновение совершать моцион из своего министерского кабинета к чертежным столам цейхгауза, где самолично проверял чертежи новых паровых катеров.

Старый морской волк, чья грудь в расстегнутом сюртуке была живописно украшена орденами Святого Владимира и Георгиевским крестом за былые баталии, как раз стоял возле огромной модели фрегата «Аскольд».

Краббе яростно распекал несчастного капитан-лейтенанта из кораблестроительного комитета, тыча узловатым, прокопченным трубкой пальцем в медную обшивку киля:

— Вы мне что подсовываете, милостивый государь?! Вы мне угольные ямы на полтораста пудов урезали ради кают-компании?! На чем фрегат из Кронштадта в Свеаборг пойдет, на персидских молитвах ваших кузин?! Англичанин кардиффский уголь по тридцать целковых за тонну дерет, пруссак поставки перекрыл, а вы бархатные диваны в трюме гоните! Душегубы чернильные, вас бы на месяц в кочегарку к топкам, мигом бы всю дурь из башки выбило!

— Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, — раздался из-за спины адмирала спокойный, бархатный голос, в котором звенела такая уверенная, благородная небрежность, что Краббе оссекся на полуслове и круто развернулся на каблуках. — Ежели увеличить угол наклона дейдвудной трубы всего на полградуса и сместить паровую машину к миделю, ямы можно вовсе не трогать, а осадку судна уменьшить на добрых девять дюймов. И тогда фрегат пойдет по мелководью Финского залива даже при осеннем сгоне воды.

Адмирал насупил седые кустистые брови, вперив в незваного советчика колючий, выцветший на океанских ветрах взгляд:

— Это кто еще тут гидродинамику разводит без доклада? Вы из вольноопределяющихся, молодой человек, или из адъютантов его высочества? Что-то я вашей физиономии на каспийских верфях не припомню.

Захар с безупречной, ленивой грацией склонил голову, опершись на трость:

— Князь Захар Ингрийский, ваше превосходительство. А на Каспии я не бывал, признаться, предпочитаю наблюдать стихии в их первозданной дикости. Но расчеты профессора Эйлера и чертежи английских винтов Джона Петтита изучал на досуге со всем тщанием, какое подобает дворянину, радеющему за морские рубежи.

Краббе моргнул. Сердитые морщины вокруг его рта дрогнули, а глаза расширились:

— Ингрийский?.. Тот самый Захар Натанович, что прусскую мину на Ладоге плечом от Михаила Николаевича отвел?

— Грешен, Николай Карлович, — юноша широко, обезоруживающе улыбнулся, и в глубине его зрачков на долю секунды дрогнула янтарная искра, пославшая в сторону старого моряка волну глубокого, умиротворяющего тепла. — Пришлось слегка помять сукно сюртука, дабы августейшая спина осталась в целости. Но право слово, стоять посреди сквозняков коридора и обсуждать дифферент винтовых судов — преступление перед хорошим табаком.

Адмирал окинул княжича долгим, цепким взглядом с головы до пят. Вместо спесивого столичного щеголя, выпрашивающего синекуру, он увидел статного, породистого юношу, в чьем взгляде читались спокойная мужская сила, острый ум и то неуловимое уважение к флотской косточке, которое невозможно подделать за деньги.

— Черт меня дери… — крякнул Краббе, хлопнув себя по бедру и махнув рукой перепуганному капитан-лейтенанту. — Ступай с глаз моих, братец, перечерчивай шпангоуты! А вы, Захар Натанович… идемте-ка ко мне. Ей-богу, на кой ляд нам эти пыльные модели, коли ко