Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Платон перевернул страницу, пробежал глазами параграфы, составленные идеальным юридическим слогом, и вдруг хрипло, заливисто рассмеялся, хлопнув себя по колену:

— Ваше сиятельство… Да вы же истинный разбойник с большой дороги! Нет, куда там разбойникам — вы римский папа и великий инквизитор в одном флаконе! Полюбуйтесь, господа сенаторы: параграф четвертый гласит, что любое вмешательство постороннего инструмента в корпус силовой установки влечет за собой необратимую самоликвидацию изделия без права возмещения убытков!

— Чистая забота о безопасности экипажа, Савельич, — с невинным видом парировал Захар, накидывая на плечи шелковый халат. — Силы внутри дремлют колоссальные, стихийные. Разве можно подпускать к столь тонкой материи пьяных кронштадтских слесарей с кувалдами и зубилами? Упаси бог! Империя должна беречь своих матросиков.

— А параграф шестой? — Платон аж зажмурился от удовольствия, смакуя каждую строчку. — В случае выхода агрегата из строя ремонт силами заказчика признается тягчайшим нарушением казенной концессии! Ремонта нет как понятия! Извольте приобрести абсолютно новый двигатель по полной прейскурантной стоимости дома Ингрийских!

— И никак иначе, — княжич подошел к столику, налил себе и стряпчему по глотку темного ямайского рома и звонко чокнулся с бокалом барона. — Хочешь, чтобы твой броненосец рассекал волны, а торговый клипер пришел в Амстердам первым — будь любезен каждые шесть месяцев приводить корабль в сухие доки нашего синдиката на Выборгской стороне. Полное техническое освидетельствование исключительно нашими мастерами. Замена защитных рунических пломб — за отдельную полновесную золотую мзду. Нарушил график хотя бы на неделю? Двигатель плавно гасит кинетический импульс и превращается в чугунный памятник посреди океана, пока наш поверенный не повернет персональный ключ доступа.

Аудитор благоговейно покачал головой, осушив бокал до капли:

— Это гениально, Захар Натанович. Мы не просто продаем им железо. Мы продаем им само право на движение! Морское министерство сядет на эту цепь плотнее, чем дворовая собака на ошейник. Ни один адмирал не посмеет даже чихнуть в вашу сторону, зная, что одним щелчком пальцев вы можете остановить всю балтийскую эскадру на рейде Кронштадта!

— А голландцы? — Захар прищурился, глядя на пляшущие угли в остывающем тигле.

— Голландцы со вчерашнего дня сидят в гостинице «Англетер» на чемоданах и молятся на ваш портрет из «Северной пчелы», — ухмыльнулся Платон. — Ван Хоутен клянется уступить фактории на Суматре, лишь бы мы дали им право первыми поставить «Северный серп» на их арктические караваны. Они почуяли, что чай и шелк из Китая по нашему маршруту придут в Европу за две недели вместо четырех месяцев вокруг мыса Доброй Надежды. За такие барыши они согласятся на любое ТО, хоть трижды в месяц!

— Прекрасно, — Захар поднялся во весь рост, расправляя плечи. Адская энергия внутри него урчала сытым, довольным зверем, находя идеальный выход в созидании железных кандалов для целой цивилизации. — Вели Карлу подать мой темно-серый мундир флигель-адъютанта. Пойдем наверх, обрадуем господина вице-адмирала. Скажем старику, что дом Ингрийских готов спасти имперский флот от угольного голода исключительно из чувства беззаветного патриотизма и сыновней любви к матушке-России. А цену заломим такую, чтоб даже в Зимнем дворце паркет затрещал от зависти.

Оставив остывающий металл под надежной защитой гранитных сводов, князь преисподней легкой, упругой походкой направился к выходу, готовый сделать следующий безжалостный ход в своей великой шахматной партии.

Глава 15

Легкие городские сани на узких стальных полозьях мягко выскользнули из-под кованой арки особняка на Миллионной и, взметнув сухую снежную пыль, покатили в сторону Дворцовой набережной.

После подземного пекла, где гудел тигель и плавился метеоритный металл, морозный столичный воздух казался на удивление сладким, почти хрустальным на вкус. Захар откинулся на спинку сиденья, застеленного тяжелой медвежьей полостью, и глубоко вздохнул, подставляя лицо легкому балтийскому ветру.

Ерофей на облучке ловко шевелил вожжами, прикрикивая на ямских зевак басовитым, хозяйским окриком. Пара вороных орловских рысаков шла ровной, размашистой рысью, их лоснящиеся крупы мерно ходили под синей суконной попоной, а от широких конских ноздрей с каждым выдохом в морозное марево срывались два белых клубящихся факела.

Петербург лежал перед княжичем во всем своем ослепительном, строгом великолепии.

Утреннее солнце, поднявшееся над гранитными набережными, заливало косыми золотыми лучами застывшую под толстым льдом Неву. Река превратилась в широченный проспект, по которому сновали легкие финские розвальни, а ближе к стрелке Васильевского острова уже собиралась пестрая толпа вокруг ледяных дорожек: столичные франты на коньках кружили вокруг барышень в лисьих муфточках, и звонкий смех долетал до самого берега сквозь глухой скрип полозьев.

На противоположной стороне вздымалась Петропавловская крепость. Ее золотая игла пронзала бледно-бирюзовое зимнее небо с дерзкой, бескомпромиссной прямотой, отражая солнце с такой нестерпимой яркостью, что смертный глаз слезился от одного беглого взгляда.

Захар усмехнулся, поправив соболий воротник шинели.

В этом северном городе, возведенном на костях и гиблых мхах по прихоти безумного царя-плотника, дремала понятная демону порода. Здесь не было византийской сонной лени или рыхлой купеческой патриархальности древней Москвы. Петербург дышал железом, сырым гранитом, пушечной гарью и неприкрытой волей к господству. Люди вбили в эту топь миллионы лиственничных свай, связали стихию чугунными решетками и воздвигли фасады, равных которым не сыскалось бы во всей Европе.

Сани обогнули громаду Зимнего дворца, выкатывая на открытый простор набережной.

Справа открывался вид на Адмиралтейство с его летящим над крышами золотым фрегатом на шпиле, а слева белели монументальные колонны Сената, у подножия которых бронзовый Всадник топтал растоптанную змею, вздыбив коня над обледенелым финским валуном.

Княжич скользил взглядом по классическим портикам и строгим карнизам, и мысли его текли с той неторопливой, кристальной ясностью, какая приходит лишь после идеально рассчитанного гамбита.

Встреча с вице-адмиралом Краббе обещала стать истинным наслаждением для тонкого знатока человеческих слабостей.

Многие бестолковые младшие бесы, дорвавшись до смертных чиновников, совершали одну и ту же грубую, ярмарочную ошибку: они немедленно требовали душу. Пытались подсунуть пергамент с кровью, грозили вечными муками или предлагали мешки с золотом за посмертную верность. Какая дикая, пошлая архаика, пригодная разве что для немецких народных сказок про Фауста!

Захару даром не сдалась душа старого балтийского моряка.

Что с ней прикажете делать в канцеляриях Седьмого круга? Поставить в пыльный хрустальный флакон на полку среди миллионов таких же серых, покрытых плесенью мелких грехов и служебных подлостей? Скука смертная. Забирать душу — значит лишать человека страсти, делать его вялым, покорным болваном, лишенным той искры алчности и гордости, которая двигает мировую историю.

Куда изящнее оставить человеку его бессмертную душу в неприкосновенности.

Пусть господин обер-интендант каждое воскресенье чинно отстаивает обедню