Дни Киберабада - Йен Макдональд

Тэкер не может выдержать ее взгляда, отводит глаза, коп Кришны превращается в стеснительного юнца.

– Госпожа Ратхор, я бы хотел спросить, не согласитесь ли вы прийти посмотреть, как я играю в крикет?

«Департамент регистрации и лицензирования искусственных интеллектов против садово-парковой службы Дели» едва ли тянет на проверочный матч перед игрой с Объединенными Штатами Бенгалии, но все же событие весьма значимо, чтобы нарядиться в роскошные платья и лучшие сари. Вокруг выжженной солнцем травы спортивной площадки правительственных служб Авадха расположились павильоны, зонтики и тенты, хлопают белые крылья. Те, кто может позволить себе портативные полевые генераторы-кондиционеры, наслаждаются прохладой и попивают английский «Пиммс[174] № 1». Остальные же обмахиваются чем попало. Желая остаться неузнанной, Эша Ратхор в легкой шелковой дупатте[175] наблюдает за покрытыми потом солеными фигурами, движущимися в круге выгоревшей травы, и пытается понять, что же такого интересного находят они в игре с битами и мячами, чтобы заставлять себя так мучиться.

Выскользнув из фатфата в столь неубедительной маскировке, Эша почувствовала себя ужасно неуверенно. Но когда она увидела, как толпы людей болтают и радуются, то заразилась их возбуждением, той же самой энергией, что помогала ей ускользать после выступлений хоть и видимой, но тем не менее неузнанной. Лицо, которое полстраны каждое утро созерцает во всевозможных телевизионных программах, все же с легкостью можно спрятать под платком.

Игра в самом разгаре. Тэкер среди отбивающих, но боулер Чаудри повредил ногу, и калитка осталась без надежной защиты. Тэкер устремляется к черте, натягивает перчатки, встает на его место и подбирает биту. «Как он хорош в белом костюме», – думает Эша. Несколько пробежек, и начинается новый иннинг. Стук мяча по бите. Звучный, приятный стук. Несколько отличных передач. Боулер изготавливается и замахивается. Отличный шальной бросок! Тэкер ловит мяч взглядом, отступает назад, принимает точно в середину биты и молниеносно с силой отбивает, посылая прямо к пограничному канату. Мяч взлетает в воздух, к восторгу зрителей, сопровождаемый громом рукоплесканий. Эша вскакивает на ноги и тоже в восторге хлопает в ладоши. На большом табло показывают счет, а Эша, единственная из всех зрителей, все еще продолжает стоять. Прямо напротив нее, на другой стороне площадки, неподвижно застыл высокий элегантный мужчина в черном одеянии и красном тюрбане.

Он. Невозможно, но именно так. Смотрит прямо на нее сквозь движущиеся белые фигурки игроков, будто они призраки. Очень медленно поднимает руку и прикасается пальцем к правому уху.

Эша знает, что обнаружит за правым ухом, но должна поднять пальцы в зеркальном движении и с ужасом нащупать пластиковый завиток, который второпях забыла снять, боясь опоздать на крикетный матч. Наушник-обвинитель свернулся змеей под ее волосами.

* * *

– Так кто же выиграл матч?

– Зачем спрашиваешь? Ты бы и без меня узнал, была бы нужда. Как ты узнаёшь все, что тебе понадобилось?

– А ты не знаешь? Что, не осталась на матче до конца? Я думал, что в спорте важен как раз исход борьбы. Иначе зачем ты отправилась на крикетный матч между госслужбами?

Если бы горничная Пури сейчас вошла в гостиную, то застала бы сцену из фольклора: женщина в гневе кричит на безмолвное пустое пространство. Но Пури старается уйти из бунгало пораньше, как только справится со своими обязанностями: ей неуютно в доме джиннов.

– Неужели сарказм? Где только ты этому выучился? Что, присоединил к себе какого-нибудь наделенного сарказмом сарисина низшего уровня? Значит, теперь появилась еще одна твоя часть, которую мне надобно полюбить? Что ж, она мне не нравится, и любить ее я не собираюсь: с ней ты выглядишь мелочным, грубым и злым.

– Сарисинов для таких вещей не существует. В подобных эмоциях мы не нуждаемся. Если я и выучился сарказму, то от людей.

Эша поднимает руку, чтобы сорвать наушник и швырнуть об стену.

– Нет!

До сих пор Рао был только голосом, сейчас же косые золотистые лучи вечернего солнца перемещаются и сворачиваются в тело ее мужа.

– Не надо, – говорит он. – Не… изгоняй меня. Я действительно люблю тебя.

– Да что ты?! – вскрикивает Эша. – Да ты же ненастоящий! Все это мираж! Просто сказка, которую придумали мы сами, потому что хотели в нее поверить. Вот другие люди – у них подлинные браки, истинные жизни, взаправдашний секс. Настоящие… дети.

– Дети. Так вот в чем дело. Я думал, тебе нужно внимание и известность, а вовсе не дети, которые погубят твою карьеру и фигуру. Но если этого больше недостаточно, то мы можем завести детей – самых лучших детей, каких я смогу купить.

Эша кричит, в пронзительном голосе слышатся разочарование и досада. Соседи услышат. Но они и так слышали все, ловили каждый звук, сплетничали… В городе джиннов секрета не утаишь.

– Знаешь ли ты, о чем толкуют все журналы и ток-шоу? Что они говорят на самом деле? О нас, о джинне и его жене?

– Знаю! – Впервые Эй Джей Рао повышает голос, обычно так нежно и рассудительно звучащий в голове Эши. – Мне известно, что говорят о нас все и каждый. Эша, я когда-нибудь просил у тебя что-нибудь?

– Только танцевать.

– Сейчас я попрошу кое-что еще. Вовсе не много. Совсем чуточку, просто пустяк. Ты говоришь, что я ненастоящий и наши отношения тоже. Мне больно слышать это, потому что в некотором смысле ты права. Наши миры несовместимы. Но все может стать реальным. Создан такой чип, новые технологии, белковый чип. Он имплантируется сюда. – Рао поднимает пальцы к «третьему глазу». – Что-то вроде наушника, который всегда включен. Я всегда буду с тобой. Мы никогда не будем врозь. Ты сможешь оставить свой мир и прийти в мой…

Эша руками зажала рот, сдерживая подступившую от омерзения и раздражения тошноту. Сейчас вырвет. Ничего: ни твердых тел, ни реальной материи, лишь призраки и джинны. Она сдергивает из-за уха завиток – благословенная тишина и слепота! Двумя руками берет маленькое устройство, разламывает точно пополам.

И выбегает из дома.

* * *

Направляется Эша не к Ните или Прийе, не в гхарану к надменному Пранху, не к насквозь прокуренной развалине Мадхури в инвалидном кресле и даже не к своей матери, хотя ноги Эши помнят каждую ступеньку, ведущую к дому; только не в басти! Это смерть.

Лишь в одно место она может пойти.

Но он не хочет ее отпускать. Вот он здесь, в фатфате, на ладонях его лицо, бегущей строкой пульсирует его беззвучный голос: «Вернись, прости меня, вернись, давай поговорим, вернись». Эша сжимает его заключенное в черно-желтый