Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

Хельга подняла на парней свои огромные, заворожённые глаза и решительно придвинула к себе стопку бумажных салфеток:

— Давайте прямо сейчас, пока свежи воспоминания, запишем вообще всё, что успели разглядеть через бортик. Каждый их шаг, каждый каскад, каждую техническую деталь коньков, форму ботинка, линии костюмов. Это станет нашей новой дорожной картой на весь следующий сезон, если мы вообще хотим чего-то добиться на льду.

Фреймут тяжело вздохнул, откинувшись на спинку стула, но затем искренне, пусть и немного грустно улыбнулся:

— Признаюсь перед всеми вами — я был в корне, абсолютно не прав. Мы наивно и глупо считали, что знаем о фигурном катании абсолютно всё, достигнув вершины. А оказалось, что мы только-только стоим у подножия и начинаем познавать его по-настоящему. И знаете что? Я чертовски рад, что эти «дикие русские» устроили нам эту порку сегодня. Теперь я хотя бы знаю, к какому недостижимому идеалу нам всем нужно стремиться.

А в это время на дортмундском льду продолжала разворачиваться истинная, завораживающая магия советских выступлений, капля за каплей, неумолимо растапливая тяжёлый послевоенный лёд в сердцах простых немцев. Тренировочная раскатка плавно перетекла в полноценный демонстрационный показ, и трибуны «Вестфаленхалле», уставшие от серости и разрухи, жадно впитывали каждый миг этого чуда.

В самый центр огромной арены в своих роскошных, фантастически переливающихся костюмах плавно и величественно выкатились Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Щёлкнуло реле, включилась запись, и над замершими, притихшими трибунами полетела щемящая, хрустальная и величественная баллада Селин Дион «My Heart Will Go On». Люда и Олег скользили по безупречному ледовому зеркалу настолько плавно, синхронно и пластично, что ошеломлённым зрителям казалось, будто они вообще не касаются твёрдой поверхности, а невесомо, вопреки всем законам физики, парят в морозном воздухе. Их дорожка шагов была соткана из чистой нежности, а спирали казались бесконечными.

— Wie ein echter weißer Schwan!.. (Как настоящий белый лебедь!..) — в благоговейном восторге, со слезами на глазах прошептала на верхнем ярусе трибуны старая фрау Мюллер, дрожащей рукой прижимая кружевной платок к губам.

Сразу после окончания этого пронзительного, бьющего прямо в сердце номера на стадионе воцарилась секундная, оглушительная тишина, сменившаяся шквалом аплодисментов. И тут маленький немецкий мальчик из первого ряда не выдержал: обуреваемый эмоциями, он ловко перемахнул через невысокий деревянный бортик и подбежал прямо к замершему в финальной позе Олегу Протопопову, несмело трогая его за сверкающий, расшитый космическими кристаллами рукав куртки.

— Können Sie mir zeigen, wie man so schwebt?.. (Господин спортсмен, а вы можете показать мне, как у вас получается так невероятно парить над льдом?) — снизу вверх глядя на советского мастера, прерывистым от волнения голосом спросил ребёнок.

— Alles beginnt mit Balance, mein Junge… (Всё в этой жизни начинается с правильного равновесия, малыш,) — тепло и искренне улыбнулся ему Олег, бережно приобняв мальчишку за худенькие плечи и мягко направляя обратно к испуганно ахнувшей матери.

Затем настал черёд сольного проката стремительной Тани Лихаревой. Её летящий, ураганный «Вальс надежды» под задорные и одновременно пронзительные, берущие за душу аккорды «Трёх белых коней» заставил сидевшую в глухом углу сектора пожилую фрау Шмидт судорожно вытереть набежавшую слезу. Эта безумная скорость и девичья лёгкость пробили брешь в её памяти.

— So habe ich es als junges Mädchen getanzt… (О боже, точно так же и я когда-то легко и беззаботно танцевала в своей далёкой, счастливой довоенной молодости…) — тихо пробормотала женщина, качая головой в такт невероятной музыке из будущего.

А угрюмый немецкий ветеран Ганс, потерявший на восточном фронте ногу и неподвижно сидевший теперь с костылями в проходе, тяжело вздохнул, убрал от лица натруженную ладонь и мертвенно-тихим, хриплым голосом произнёс:

— Das erinnert mich an bessere Zeiten, an diese großartige russische Musik… (Эта великая русская музыка… она напоминает мне о наших лучших, мирных временах. О временах, когда мы ещё умели по-настоящему дружить, уважать друг друга и радоваться жизни).

Под самый занавес нашей масштабной открытой тренировки этот удивительный день взорвался моим сольным выходом. Я стремительно выкатился на середину площадки, и в ту же секунду над притихшим ледовым полем разнеслись тяжёлые, густые и пронзительно-драматичные итальянские аккорды бессмертной темы из кинофильма «Крёстный отец». Моя программа была наполнена такой бешеной, ураганной скоростью, глубиной чистых мужских эмоций и сложнейшими, филигранными каскадами прыжков в три и рекордные четыре оборота, что лёд под лезвиями моих коньков буквально стонал.

Когда музыка далёкого грядущего века наконец оборвалась на высокой трагической ноте, а я замер в финальной позе, огромный дортмундский зал целую секунду пребывал в состоянии гробового, парализованного шока. Люди просто не могли дышать от увиденного. А затем трибуны «Вестфаленхалле» буквально рухнули от оглушительных, громоподобных оваций, шквалом покатившихся под купол арены. Ошеломлённые немцы толпами повскакали со своих деревянных мест, неистово аплодируя советскому мастеру.

— Das ist Liebe und Schmerz, verstanden ohne Worte!.. (Это же чистая любовь и чистая боль, понятные абсолютно без всяких слов!.. Это гениально!) — со слезами на глазах восхищённо воскликнула стоявшая в первом ряду местная школьная учительница Марта, неистово, до красноты отбивая ладони.

Дортмунд был взят без единого выстрела. Новейшее советское искусство, передовые технологии и выверенная до мелочей тактика «мягкой силы» Володи Ворона триумфально, с треском ломали остатки мифического «железного занавеса» прямо на глазах у напрочь ошарашенной, растерянной Европы.

А сразу после завершения ледового смотра в холле дворца началось то самое удивительное, грандиозное и продуманное действо, ради которого наше ведомство ВВС МВО и Министерство культуры штурмовали оборонные заводы, закрытые ведомственные ателье и студии звукозаписи. На огромную, наспех, но добротно смонтированную сцену вышли передовые советские музыканты. Над притихшим Дортмундом громом покатился масштабный эстрадный концерт, продлившийся более двух часов. В холле яблоку негде было упасть: гул сотен голосов смешивался с чистыми звуками инструментальных оркестров.

Зазвучали те самые невероятные, отобранные из моей тетради грядущего века мелодии, которые буквально поразили искушённых, привыкших к классике европейских зрителей своей сумасшедшей новизной, бешеной современной энергетикой и пронзительной глубиной текстов. Наш хваткий замминистра Алексей из Внешторга, наблюдая за этим безумием из-за кулис, сиял как начищенный тульский самовар. Иностранцы в полнейшем, экстатическом восторге штурмовали торговые павильоны, сметали с прилавков сувениры, расписные матрёшки, яркие плакаты нашей ледовой сборной и безропотно, с улыбками выкладывали чистую, дефицитную западную валюту за право просто прикоснуться к этой культурной революции. Кассы трещали от хрустящих дойчмарок и американских долларов.

Весь этот долгий, насыщенный до предела день наши фигуристы — Люда, Олег, Стас, Нина, Таня, Тамара и Лариса — провели на ногах, уставшие, но