Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

невероятно счастливые. Они без устали общались с нахлынувшей толпой прессы, давали короткие хлёсткие интервью зарубежным радиостанциям и часами раздавали автографы на шикарных глянцевых карточках, которые Алексей предусмотрительно напечатал огромным тиражом. Шаг за шагом, улыбка за улыбкой, они завоёвывали умы простых, уставших от политической пропаганды немцев. Тщательно выстраиваемый западными газетами образ угрюмого, серого и закрытого колючей проволокой СССР рассыпался в прах под хрустальный, чистый звон советских коньков и ураганные, свободные ритмы нашей новой эстрады.

Поздним вечером, когда уставшая, но бесконечно счастливая толпа дортмундцев наконец-то полностью схлынула и огромный ледовый дворец погрузился в гулкий, прохладный полумрак, старый немецкий дворник Ганс неторопливо шагал между пустеющими рядами. Он мерно подметал шуршащее на паркете холла разноцветное конфетти и тихо, как-то совсем просветлённо улыбался себе под нос, слушая далёкое эхо прошедшего праздника.

Возле одной из центральных трибун, прямо на деревянном настиле, он бережно подобрал оброненную кем-то из ушедших зрителей яркую, пахнущую свежей типографской краской советскую программку. На её плотной глянцевой обложке, прямо под золотистой эмблемой ВВС СССР, на безупречном и строгом немецком языке была напечатана простая, но бьющая в самое сердце фраза: «Freundschaft braucht keine Worte». А чуть ниже шла её русская строчка: «Дружба — это когда не нужны лишние слова». Ганс аккуратно разгладил пальцами замявшийся уголок буклета и осторожно спрятал его во внутренний карман своей старой рабочей куртки, словно обрёл самую дорогую реликвию.

Над засыпающим, укрытым сугробами Дортмундом медленно и торжественно опускалась прохладная зимняя тишина. Жёлтые отсветы редких уличных фонарей лениво пробивались сквозь огромные витражные окна «Вестфаленхалле», отражаясь на гладком, отдыхающем ледовом зеркале. Но в мыслях и сердцах тысяч простых европейских людей этой ночью навсегда осталось что-то абсолютно новое, светлое, тёплое и неизведанное.

Это было согревающее душу воспоминание о бесплатном, обжигающе горячем русском чае из медных самоваров, дикий, щемящий восторг от невиданных космических прыжков на льду и стойкое, непередаваемое ощущение того, что после этого грандиозного советского бенефиса весь наш огромный, истерзанный недавней войной мир обязательно станет чуть-чуть добрее, понятнее и ближе друг к другу.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 18. Дортмундский разгром

Глава 18. Дортмундский разгром.

Глава 18.

Главный ледовый дворец Дортмунда «Вестфаленхалле» в день официального открытия чемпионата Европы одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года был забит до отказа. Под гигантским куполом арены, в бурлящем человеческом море, яблоку негде было упасть: здесь, в ложах и на секторах, собрались лучшие фигуристы планеты, маститые европейские тренеры старой школы, строгие, неподкупные международные арбитры ИСУ и невероятно взыскательная, разбалованная роскошными зрелищами западная публика. В этом году впервые в мировой истории на европейский лёд официально, с высоко поднятой головой выкатывалась загадочная советская делегация. Наши одиночницы Татьяна Лихарева, Тамара Братусь, Лариса Новожилова, спортивные пары Людмила Белоусова — Олег Протопопов и Нина Букашева — Станислав Жук, ну и, разумеется, я сам. Иностранные спортсмены по-прежнему косились на наши синие ведомственные костюмы с глухим недоверием и плохо скрываемой опаской — циркулировавшие по Дортмунду слухи о «русских ледовых чудесах на открытых тренировках» казались их прессе обычными пропагандистскими байками Кремля и фантазиями впечатлительных бюргеров.

Первым по жребию открывать мужское одиночное катание выпало именно мне. Едва диктор надтреснутым от волнения голосом объявил моё имя на двух языках и я уверенным, мощным и размашистым шагом выкатился на середину девственно-чистого катка, по залу пронёсся шквал заинтригованного, пока ещё скептического шёпота. Действующий итальянский чемпион Карло Фасси — признанный гений, баловень судьбы и главный, безоговорочный фаворит европейского первенства тех лет, — небрежно опёрся на деревянный бортик и снисходительно, со значением усмехнулся в сторону своих холёных тренеров:

— Ну-ка, господа, давайте вместе посмотрим, что там умеет этот юный забайкальский выдвиженец, — вальяжно протянул Фасси, поправляя безупречные манжеты. — Четверной прыжок? Ха! Да бросьте вы, быть такого в нашей природе не может. Физику и законы механики не обманешь, парень просто шлёпнется на лёд при первом же замахe и набьёт себе пару хороших синяков на глазах у судей.

Но уже первые две минуты моего официального выступления под рваные, космические ритмы будущего заставили Карло Фасси, его тренеров и всю высокомерную судейскую трибуну ИСУ мгновенно, мертвенно и испуганно замолчать, забыв, как дышать.

Из мощных динамиков над замершей ареной тяжело, гипнотически покатился нарастающий, бьющий по нервам барабанный ритм легендарного «Болеро» Мориса Равеля. Я закладывал вираж за виражом на своих новых титановых коньках, полностью, каждой клеткой тела сливаясь с этой великой музыкой. Лёгкий, безупречный тройной сальхов на бешеной, ураганной скорости, а следом, без единого промежуточного шага — молниеносный, хрустальный каскад из тройного тулупа и тройного риттбергера. Онемевшие от такой невиданной прыжковой плотности трибуны «Вестфаленхалле» выдали первые, пока ещё сдержанные, осторожные и растерянные аплодисменты. Арбитры ИСУ на судейском мостике лихорадочно строчили в протоколах, протирая очки и просто не веря собственным глазам.

И вот настал момент истины. Тот самый дортмундский гамбит, ради которого всё и затевалось.

Я пошёл на максимальное, предельное ускорение, закладывая глубокую, звенящую рёберную дугу. Резко сгруппировался, ввинтился в лёд зубцом и мощно, словно сжатая стальная пружина, оттолкнулся от ледового зеркала. Четверной тулуп! Я буквально взмыл в прохладный воздух под самые своды ледового дворца, пулей, на бешеной скорости провернул четыре полных, идеальных оборота вокруг своей оси и приземлился на ход назад так мягко, бесшумно и плавно, словно за спиной у меня выросли крылья, а не подростковое тело. Никакого сбоя, ни малейшего покачивания корпуса, никакого касания льда рукой. Чистейший, королевский выезд на глубоком наружном ребре.

В огромном дортмундском зале воцарилась кромешная, звенящая и парализующая тишина. Люди на трибунах просто забыли, как дышать, боясь нарушить эту ледовую магию.

— Четыре полных оборота?! В воздухе?! Без видимого усилия?! — бледнея на глазах и тяжело хватая ртом воздух, потрясённо прошептал действующий чемпион Карло Фасси, судорожно, до побелевших суставов вцепившись пальцами в деревянный барьер. — Это… это же биологически невозможно для человеческого тела… Это дьявольщина какая-то! Это магия!

А я уже, поймав сумасшедший, пьянящий тренерский и спортивный кураж, шёл дальше по программе, не давая заносчивой и сытой Европе ни секунды на то, чтобы опомниться. Прямо на глазах у окончательно потерявших дар речи арбитров я с ходу, на сумасшедшем ходу закрутил зубодробительный, фантастический каскад: четверной сальхов — тройной тулуп! Следом полетели скоростные, ураганные вращения с мгновенной, агрессивной и хлёсткой сменой