Чудеса в раскрутке - Андрей Андреевич Уланов

За несколько минут густота табачного дыма заметно возросла. Как и уровень шума — музыканты перестали делать вид, что пытаются играть в такт, а собравшиеся вынужденно повышали голос, чтобы перекрыть инструментальный разнобой. Пожалуй, я очень вовремя добралась до пунша — еще пара минут и меня накрыло бы, как на балу Марилены. Еще бы уши заткнуть…

— Ищешь, где бросить якорь, флотский?

Голос донёсся от небольшого столика у боковой стенки. Трое мужчин, все трое чуть старше большинства собравшихся на вечернике пилотов. А еще — одетые проще и куда менее вычурно. Фланелевые клетчатые рубашки, вельветовые жилеты… яркими красками выделялись разве что шейные платки. В центре стола гордо высилась большая бутыль в оплетке, из открытого горлышка струился терпкий аромат молодого вина, отчетливо различимый даже сквозь табачную вонь. Вокруг бутылки выстроились стаканы, еще дальше в тарелке вкусно парил разрезанный напополам пирог с говядиной и почками, в другой маячила баранья отбивная с картофелем. Тяжелая, но сытная еда, такое часто заказывают в трактирах работяги после тяжелого дня. Жаль, мы не дошли до места, где такое раздают, наверняка там бы и для меня что-то нашлось.

Окликнувший Аллана оказался… как принято говорить у людей, джентльменом средней упитанности. Без дряблости, а плотным, широким, с большим животом и лицом человека, который успел пережить и повидать всякое. Лысина на макушке, седые усы, а вот глаза оставались живыми, насмешливо-цепкими.

— А можно?

— Если не боитесь общества старых развалин, — усмехнулся толстяк, — или помереть от скуки. Ты же офицер, верно?

— Лейтенант Аллан О'Шиннах, воздушный Флот Её Величества. А это, — лейтенант кивнул на меня, — Фейри Грин, инспектор столичной полиции.

— Джонатан Великолепный, — судя по шороху под столом, человек попытался щелкнуть каблуками, — бывший знаменитый покоритель небес, нынешний укротитель изжоги.

Двое приятелей бывшего покорителя степенно кивнули. Один был сухой, костлявый, с длинными пальцами, рубцом на левой щеке и неровно подстриженной бородой. Второй издалека запросто сошел бы за гнома — короткая шея, широкие плечи, хмурый взгляд из-под густых бровей.

— Густав-Молния, — костлявый поднял руку, — и Олаф Огненное Колесо. Не делайте вид, что пытаетесь вспомнить, — подмигнул нам Джонатан, — мы не обидчивые и смирились, что наша gloria mundi давно уже transit. А вы, значит, эльфийская пилотесса, отказавшаяся на финише садиться в коровью лепешку?

С точки зрения людей эльфы не краснеют. На самом деле прилив крови у нас происходит, просто для человеческого глаза он почти не различим. Там, где эльф скажет «лист её лица потеплел» или «под кожей вспыхнул закат», человек может вообще не заметить ничего необычного. Ему полезнее будет смотреть на кончики ушей — если дрожат или слегка отведены назад, значит, в межушном пространстве бушует настоящий ураган эмоций.

Сейчас я ощутила, как под кожей разводят огромный костер, а уши прижимает к голове.

— Та самая, — спокойно подтвердил Аллан, — а что, история пошла в народ?

— В гонках, юноша, — наставительно произнес Джонатан, — быстро расходятся три вещи: дым, долги и смешные истории. А история про эльфийку, которая после моста, кольца и починенной на лету поломки катера из природной брезгливости отказалась приземлиться в навоз, это просто жемчужина в куча того самого навоза. Вся толпа дуралеев, которых обогнал ваш катер, теперь дружно выпячивает грудь: «Да я! Да я! Да я, если потребуется для победы, нырну в это дерьмо с головой!»

— Передайте при случае, — Аллан с четким стуком поставил стакан с виски на стол, — пусть обращаются к штурману «Варга». Подыщу им отличную кучу и прослежу, чтобы нырнули с головой, как обещали!

— Хороший ответ, — веско произнес Олаф, — передадим при случае.

Музыканты на возвышении дружно изобразили особо визгливое коленце, заставив меня судорожно сморщиться и сделать большой глоток пунша.

— Вы не похожи на, — Джонатан махнул вилкой в сторону центра шатра, — прочую молодёжь. Выделяетесь и не формой офицера Флота или эльфийскими ушами. Большинство здесь живет даже не одним днем, одной минутой, здесь и сейчас. Принцип очень простой: живи быстро, умри молодым, оставь красивый портрет, чтобы юные дурочки заливали его слезами, а мальчишки клеили на стены каморок и мечтали, как вырастут и тоже наденут летные очки.

— Звучит цинично, — сказал Аллан.

— Практично, — возразил Джонатан, — цинизм, это когда перестаёшь различать цену и ценность. А мы как раз различаем. Потому и сидим здесь, а не пляшем на столах.

— К тому же, — ехидно вставил Густав-Молния, — колени у нас уже не те, чтобы отплясывать.

— И печень, — добавил Олаф. — Раньше, бывало, бочонок за… — он осекся, получив тычок в бочину от соседа. — Да я что? К слову пришлось…

Я сделала очередной глоток пунша, смакуя ощущение расходящейся по телу теплоты. Вкус тоже чуть изменился — теперь я чувствовала ромовую основу, и тонкую горечь специй, и то, как после каждого глотка человеческие запахи вокруг становятся чуть мягче.

— Можно закурить?

— Да сколько угодно, — Джонатан переглянулся с друзьями, затем демонстративно помахал рукой, разгоняя дымное облако над головой, — не думаю, чтобы пара затяжек сильно изменит здешнюю атмосферу.

Нащупав кисет, я потащила его из кармана… и замерла, ощутив неправильность. Фактура ткани под пальцами ощущалась иначе. Кисет сделан из шёлка, с бисерной вышивкой, а тут бархат и… засахаренные орехи! Ну как можно так ошибиться⁈

— Кстати, — снова начал Олаф, видимо, пытаясь загладить предыдущую оплошность, — вы и в самом деле выделяетесь. Не только видом, но и поведением.

— Выделяемся чем? — уточнила я. — Слишком трезвые? Сели за ваш столик, а не полезли танцевать на нем?

— И это тоже. Еще вы никак не отреагировали на наши имена.

— А должны были?

— О, дитя Леса, — отложив кусок пирога, Джонатан картинно приподнял бровь, — вы ранили моё самолюбие в самую… ладно-ладно, не будем про печень. Я же в самом деле, смею сказать, когда-то был великолепен. Потому и Джонатан Великолепный. Три сезона подряд в первой десятке. Один раз второе место. Три раза падал в реку, один раз в оранжерею лорда Харроу… вышло сильно дороже. Разбил четыре катера, две помолвки и один зуб герцогскому племяннику. Но это все в прошлом, увы.

Он поднял стакан и залпом опрокинул его в рот.

— А в настоящем, — произнес он, ставя опустевший стакан и глядя куда-то мимо нас, — я слишком старый, осторожный и слишком хорошо помню лица мёртвых друзей.

— Мы тут все тени самих себя, — после долгой паузы произнес Густав-Молния, — перегоревшие звезды, двенадцатые игроки… ах да, вы же эльфийка… двенадцатый игрок в команде из одиннадцати, резерв, запасная деталь. Новый катер с хорошими шансами на победу дают им, — он махнул