Упал намоченный - taramans

— Это только пока! — фыркнула мать, — Стоит только проехаться пару раз по улице, они — тут как тут!

— Ага-ага… Прямо вот на ходу в машину сами запрыгивают, и уже в прыжке раздеваются! — продолжал посмеиваться Серега.

— Хватит говорить при мне всякие пошлости! — отчеканила женщина, пристукивая при этом по столу ладошкой.

Но вот долгий взгляд на мужа, от которого тот поежился, говорил, что тема эта у Васильевых поднималась не впервые.

— Мать, ты чего? Я-то тут при чем? — забубнил Васильев-старший, — Я вообще пожилой и больной человек, какие ко мне могут быть вопросы? Да и жена у меня — красавица, зачем мне какие-то девки.

— Коля, Коля… — женщина не сводила взгляда на мужа.

— Бать! — постарался перевести разговор сын, — А я вот спросить хотел… А почему — «Москвич» или сейчас «Жигули». Почему не «Волга», двадцать четвертая?

Отец воспрянул от перевода бдительного ока жены на сына, явно расслабился и, усмехнувшись, начал объяснять:

— Тут, Серега, дело такое… Почти политическое! Ведь, по сути, «Волга» у нас — что? «Двадцать четверка» у нас сейчас — показатель статуса владельца. Их, если личные брать, на всю Тюмень, может, штук десять всего, ну, может быть, пятнадцать. То есть, купил, к примеру, я «Волгу» и этим самым заявил: вот я каков, смотрите на меня! А кто такой Николай Васильев? Главный инженер мехколонны СМУ-1. Должность, согласен, немалая, но и повыше моей должности люди имеются. И всем этим людям я, вроде как, нос утру. Потому — зависть, пересуды, сплетни разные. А оно мне надо? Так ведь — нет. Потому — «Жигули». Машина новая, ты сам сказал — красивая, встречается пока не так уж часто. То есть, статус соблюден, никто не обижен.

— А деньги-то у тебя на «двадцать четвертую» нашлись бы? — стало любопытно Сергею.

— Деньги-то? Ну-у-у… Если поджаться, если «Жигули» продать…

— Если по госцене… — продолжил перечисление сын.

— Не, если по госцене — точно были бы деньги, — кивнул отец, — Но, как я тебе сказал — ни к чему это.

— А если не «двадцать четвертую», а, к примеру, «двадцать первую»?

Отец засмеялся:

— На кой хрен мне этот рыдван?

— Так уж и рыдван? — усомнился Сергей.

— Ну, посуди сам… — отец отхлебнул из кружки остывшего чая, — У «двадцать четверки» на десяток лошадок больше, а это существенно. Порезвее она, прямо скажем. Расход бензина… Хотя это и не существенно для меня, но все же… Расход бензина у «двадцать первой» побольше. Да и габариты у нее — ну сарай же вылитый.

— Остальное — почти все одинаковое! — нашел, казалось бы, аргумент сын.

И здесь вмешалась мать:

— Сережка, ну как ты не поймешь? Только что про статус говорили. Так вот «двадцать первая» — это уже не статус, их уже и в частных руках не одна сотня. Отца просто не поймут, вот и все!

— Сложно все, как мне представляется, — покрутил головой Серега.

— Да уж, непросто! — кивнул отец, — В обществе, сын, жить — это значит от общества и зависеть. Вот мы с матерью живем неплохо, а если сравнивать со многими другими — так и вовсе хорошо. Но зачем трясти своим достатком перед людьми? Глупо это, весьма глупо.

— Ладно, многоуважаемые родители… Мам! Ты посуду приберешь-помоешь? А то я побежал.

— Куда ты побежал? — удивилась мать.

— Ну как куда? Спортом заниматься. «Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка!», — пропел Васильев-младший.

— Так ты же утром занимался? — не могла понять женщина.

— Правильно! Утром занимался, и сейчас, вечером — тоже позанимаюсь. Спать с устатку крепче буду!

«Ну не объяснять же ей, что мне сейчас это нужно. Сублимация называется. А то мысли всякие, нехорошие. В том числе, кстати, и в отношении нее — тоже!».

Времени было не так уж и много — не более половины девятого. Смеркаться, правда, начало, но до полной темноты еще далеко. Сергей пробежался по аллеям и стадиону школы, намотав, по его же оценкам, около «пятерки», покрутил на турнике, отжимался на брусья.

«Фу-х-х! Достаточно или нет? Эй, мышцы, вы как? Ноете? Ну правильно, вы и должны ныть. Значит, еще пару подходов „турник-брусья“!».

Васильев шел прогулочным шагом к дому, когда из беседки, обсаженной по кругу густым «забором» «ранеток», покрытых сейчас молодой листвой, послышались голоса.

«Молодежь сидит. Эх, мне бы сейчас… Хотя — нет. Мне эти малолетки — никуда не уперлись!».

Тем не менее, когда из беседки его окликнули, он остановился:

— Серега! Ты, что ли? Нет, ну точно — Вася! — из беседки показались несколько пацанов, заметно младше Васильева.

«А кто это? Че-т не помню. Ну, что не ровесники мои — точно!».

— Даров, Серый! А мы думаем — Вася это или не Вася! А ты, балбес, спорил еще! — вокруг загомонили, затолклись юные — лет по шестнадцать-семнадцать, пацаны.

Васильеву пришлось покрутиться, пожимая протянутые руки.

— Серега! Ты же на дембель пришел, да? — спросил смутно знакомый паренек.

«Это получается, что, когда Васильев учился в восьмом классе, им было лет по десять-одиннадцать. Откуда же они меня помнят? Выходит — какой-никакой пацанский авторитет у Сергея в том возрасте здесь, по месту проживания, уже был. Неплохо!».

Внутри беседки было сумрачно: заросли деревьев и кустов вокруг, затеняли эту деревянную конструкцию. Потому сидевших толком было и не разглядеть, лишь силуэты были видны, белели лица, да голые коленки девчонок.

«А вот Серега эту беседку совсем не помнит!».

Здесь располагалась довольно большая компания: пацанов человек семь, и девчонок — около того.

«Сумерки мерцали огоньками сигарет…».

— Ну че ты… Расскажи: где служил, как служил, а то вон Ушастому осенью призываться, Боне еще. Да и остальным интересно. Ты куришь? Во, бери, хорошие сигареты: «Стюардесса».

Отказываться, обижая пацанов, не хотелось, и Сергей закурил.

— Служил… Нормально служил. В милицейском батальоне.

— Где? А чё — такие бывают? Интересно! — посыпались вопросы.

Но и это протяжное «Где?» показывало, что не всем пришлось по нраву место службы Васильева.

«А чего ты хотел? Здесь фактически рабочая окраина, значит, и пацанов около- и полукриминальных — в достатке!».

Сергей вкратце рассказал, да и что рассказывать было? Физо, служба, занятия. Так это везде так. Но слушали внимательно, только в