Упал намоченный - taramans

— Западло в ментовке служить…

Все затихли, ожидая ответа Васильева, а Серега усмехнулся:

— Западло в ментовке служить, говоришь? Ну, для тебя, может, и так. Только тогда тебе не в армию нужно, а сразу на зону — вот где школа жизни для таких, как ты. Среди вас нет тех, кто на «малолетке» чалился? Ага… Значит, нет таких. А если среди знакомых таковые найдутся, вы поменьше слушайте их завиральные бредни: про воровской ход, про арестантский уклад и прочее. Чтобы вы знали: даже среди матерых сидельцев «малолетка» сейчас котируется как полный беспредел. Там такие волчата подрастают — просто — ой! Ума-то еще нет, на взрослой зоне никто из них не был, «законов» правильных не знают, потому и понятия они устанавливают свои, такие, что даже «зэка» с пятью «ходками» за плечами, за головы хватаются. Вот так-то! А если про ментов… Кто помнит, как лет семь назад у мужика с сотого дома «крышу» сорвало? Помните, как он с топором по двору бегал?

Подала голос одна из девчонок:

— Точно! Я помню, он еще жену свою зарубил, жуть какая!

— Вот-вот, правильно говоришь — жуть! И кто его «стреножил»? Кто на тот топор бросился? Не помните? А участковый наш. Сам я не видел — родители говорили. Вот сами и прикиньте: кто более смел — тот, кто ларек ночью идет «подломить», или тот, кто не боится на топор идти?

Помолчали. Звякнула в тишине гитара.

— Ой! Сережа, я же помню, как ты играл здорово. Сыграй, а? — снова голос той девчонки.

«А на лицо-то и не разглядишь уже. Да и коленки в темноте еле проглядывают. Что за красотуля, как зовут — ничего не знаю!».

Васильев взял протянутую гитару, провел пальцем по струнам, подтянул немного, а где-то наоборот — ослабил «чутка». Взял несколько аккордов, изобразил некий испанский этюд, отчего народ сразу зашушукался:

— Клево! Четко лабает! Да ваще зыко!

Сергей хмыкнул, повел головой влево-вправо, пытаясь рассмотреть хоть что-то в потемках:

— Я надеюсь, тут люди все взрослые, да? А то песенка такая… Игривая! Мамки-папки мне претензии не предъявят?

Вокруг засмеялись.

— Тогда слушайте…

Плехов слышал эту песенку несколько раз в реальности. Казах, который ее исполнял, был настолько на кураже, что немудренная песня заводила людей «неподецки»:

— Я сказал тебе там чё-та там чё-та,

Ты ответила мне чё-та там чё-та,

Свою голову кладешь на плечо ты,

На плечо ты мне.

А потом с тобой мы делали чё-та

Это делали довольно-таки чётка

А на утро ты уехала чё-та, чё

Ты где скажи теперь?

А ты голая танцуй для меня, танцуй

А ты просто подари мне свой поцелуй,

Чё-та там чё-та, чё-та там чё-та

Чё-та там чё-та… На повороте дней!

Песенка и здесь зашла, смеялись все. И вновь Васильева окликнули, теперь уже — с дорожки возле беседки.

«Меня? Приятный женский голос?».

Все же на этой асфальтовой пешеходной дорожке, ведущей к школе, было существенно светлее, чем в беседке — фонари со школьного двора освещали неплохо.

— Ольга? Оль… Ты, что ли? — обрадовался парень.

— Я, что ли! — со смехом ответила ему девушка.

«Впрочем, какая, к черту, девушка⁈ Молодая, симпатичная женщина — так будет вернее!».

Она была в коротком, существенно выше коленей, светлом платье, на плечи накинута кофточка. Короткие светлые волосы… Прическа? Ни хрена Васильев не знал про женские прически! Что-то короткое, чуть выше плеч, слегка завитое по краям.

«Ольга была всегда кудрявая. Когда учились в школе, она даже завидовала девчонкам, у которых были длинные прямые волосы, говорила, что так интереснее!».

Были в параллельном классе две зажигалочки: Ольга Жилкина и Танька Живцова. Их так и называли ради смеха: «жэжэ». Подружки не разлей вода, хохотушки, но и язвы — если ты им чем-то досадил — не приведи, господь! Веселые, в общем, девчонки. С парнями водились, но в границах приличий, могли и по морде надавать, если поклонник вдруг переходил известную им самим черту. Танька как-то рано начала наливаться соком в интересных местах: уже в седьмом классе в ее сторону изрядно косились и шипели и девятиклассницы, и даже выпускницы. Формы у Танюши были…

«М-да… Если память Сереги не изменяет, то упомянутая Татьяна уже в восьмом классе обладала бюстом не менее третьего размера. Попа соответствовала бюсту. Узкая талия, шикарная грудь и замечательная попа не оставляли никаких надежд соперницам школьной красотки!».

Ольга до поры до времени была в тени подруги, но в том же восьмом классе вдруг оказалось, что нижние «девяноста» у Оли — тоже очень даже… Грудь подкачала, до подруги было куда как далеко, но все-таки грудь была.

Васильев почему хороводился с этими девчонками? В памяти учителей сохранялось знание, что Серега пять лет отучился в «танцевалке», вот и привлекали его не мытьем, так катаньем к различным культурно-массовым мероприятиям. Подружки же танцевали на школьных концертах всегда, сколько Васильев себя помнил. Так, он и оказался в паре — то с Жилкиной, то с Живцовой. И вот уже в восьмом-то классе пацаны люто завидовали Сереге: ну как же, он ведь имеет возможность без последствий лапать этих двух красоток.

«А чего? Сами бы шли и просились в эти танцевальные номера. Но — нет, завидовать мы можем, а вот пошевелить ногами и задницей во время многочисленных репетиций — зась!».

Если разобраться, то ничего серьезного у Васильева не получилось ни с той, ни с другой. Танька была востребована у старшеклассников, на кой ей Серега-одногодок? Посмеяться, даже в шутку полапать друг друга — всегда пожалуйста, а вот что серьезнее — хрен вам, да по всей морде! Васильев даже пробовал обижаться на эту «секс-бомбу», но… Слаб оказался парнишка против рано повзрослевшей девицы.

— Сережка! Я тебя поцелую, если ты согласишься станцевать на школьном вечере. Правда-правда, ничуть не обманываю! — хлопала длинными ресницами Танюша.

«И ведь, как помнится, поцеловала, не обманула. Так поцеловала взасос, что Васильев чуть в обморок не упал: от дрожи в коленях, забытого дыхания и головокружения!».

Ольга… Ольга во всех этих полудетских играх оставалась как будто на заднем плане. Смеялась, подкалывала, давала потискать себя. Однако Таня была всегда на вершине пьедестала! Но именно с Ольгой Серега Васильев чуть не дошел до самого края: целовались они за кулисами школьной сцены чуть не до умопомрачения — обоюдного. Как водится: помешали посторонние,