Упал намоченный - taramans

«Так. Похоже, сейчас начнется. Как это погасить, а? Как⁈».

— Мам… Я долгих шесть лет не был дома. Долгих шесть лет. И я, выходит, уже и не помнил, какая ты у меня красивая. Вот я и… Просто любовался. Просто любовался тобой. Вот и все!

— Да? — сейчас это «да» было кратким, но явно с издевкой.

— Да! — для большей убедительности он яростно кивнул.

— Сопляк. Кого ты пытаешься обмануть? У тебя же все на морде написано. И сейчас, и чуть раньше. А раньше на нем была — похоть! — уставила на него палец женщина.

«Маникюр, кстати, классный!».

— Нет, ты не права!

— Да, я права! — она тоже кивнула и, чуть наклонив голову, с усмешкой победительницы уставилась на парня.

— Ф-у-у-х-х… Черт возьми… Как же объяснить-то? — пробормотал Серега, почесав лоб.

— А ты попробуй! — «эдак, с издевкой».

— Ну-у-у… Мам… Это…

— Говори четко и внятно, а не мямли! Если уж ты взрослый мужик, как ты сам утверждаешь, — «сарказм можно ножом резать!».

— Хорошо! — прошипел сквозь зубы Сергей, — Хорошо, я объясню. Только не говори мне снова, что я пошляк.

— Ну-ну…

— Мам… Я два года служил в армии. Мне сейчас двадцать один год…

— Ты посмотри-ка, а я и не знала! — усмехнулась женщина.

— Нет, мои биографические данные тебе, конечно же, известны. Но! У меня не было женщины два года. Два года! А что может происходить в башке у взрослого здорового мужчины, если у него нет женщины два года? Ну? Скажи мне, а?

Мать откинулась на спинку стула, закусила губку, но вроде бы успокоилась и взгляд отвела.

— Хорошо, я поняла тебя, но… Это тебя не извиняет!

— Да, конечно, не извиняет! — был готов вспылить парень, но они оба услышали шаги в коридоре.

— Молчи, гаденыш! — прошипела женщина и, подняв чашку, принялась будто бы пить, хотя Сергей и сомневался в том, что там осталась хоть капля кофе.

— Вы чего это — с утра уже и ругаться? — позевывая, зашел на кухню отец.

— Коль! Ты представляешь, этот… Этот свиненок… Пришел домой под утро! — «Ну актриса! Ну… Слов просто нет, так и хочется воскликнуть: 'Верю!».

— Ну и чё? — удивился батя, посмотрев на сына с явным одобрением.

Даже показалось, что подмигнул.

— Нет, ну как — ну и чё? Это все, что ты можешь сказать? — возмущение женщины было очень убедительным, — Он только два дня назад вернулся домой и уже пропадает целыми ночами! А ты: «ну и чё»?

«Мама» интонировала очень здорово: где надо повышала голос, где надо — понижала, даже передразнивала мужа очень похоже. После всего предыдущего разговора это было… Очень контрастно и… Забавно! Пытаясь не расхохотаться, Васильев изобразил «фейспалм» будущего и, поднявшись, направился готовить кофе для отца. Родители препирались: отец — лениво и сонно, мать… Мать была хороша. Похоже, что она сейчас уже не играла, была естественна в своем возмущении.

Серега вновь поймал себя на гнусной мысли:

«Даже в возмущении она хороша. Вон как поднимается грудь… Блин! А халатик она так и не поправила, коза!».

— Ладно. Вы еще поругайтесь немного. Вижу — это придает вам заряд бодрости на весь день. А я пойду… На гитаре побренчу, что ли. Мам! Если что — я готов тебе помочь с готовкой. Могу и сам все приготовить, только тогда нужно согласовать с тобой меню.

Сергей отправился в свою комнату, не обратив внимания на сердитый возглас матери:

— Нет, ты куда пошел? Я с тобой еще не закончила!

«Не закончила она со мной. Вот как скажет… Что у женщин в голове, а? А ведь и правда — интересно, что она сейчас думает о моем „проколе“?».

Парень сначала лениво, потом со все большим интересом, принялся музицировать. Гитара была хороша — не сравнить с теми, на чем ему довелось играть с момента попадания сюда, разве что та «Музима». Но класс игры Васильева — впечатлял. Парень быстро входил в свою прежнюю форму, восстанавливал навыки. И сам не заметил, как в комнату зашли родители.

— Серега! — отец одобрительно покачал головой и показал большой палец, — Все же не зря я тебя тогда поддержал, когда ты решил заниматься гитарой. А вот последнее… Это же испанская гитара, да?

Мать фыркнула и скорчила гримаску:

— А аккордеон? А аккордеон, я вас спрашиваю? Нет, Коля, тогда ты совершил самую настоящую диверсию. Вот если бы он так играл на аккордеоне…

Батя отмахнулся:

— Ну-ка, Серьга, сыграй еще что-нибудь испанское!

— Испанское? Х-м-м… Давай лучше так… Да вы присядьте, что же вы стоите?

«И опять она села на диван — ногу на ногу. Издевается она надо мной, что ли? Вот вообще не буду смотреть в ее сторону!».

Парень задумался, припоминая слова:

«Ага, ага… Не так уж и давно я ее пел!»:

— Уна матина, ми сон звельято,

О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао

Уна матина ми сон звельято

Э хо травато линвасор!

Почти сразу отец начал подпевать ему, прихлопывая ладонями по коленям: песня-то была куда как популярна в Союзе. Но подпевал совсем тихо, ибо жена всегда его третировала по поводу отсутствия голоса и слуха.

«Нормальный у него голос. Да и слух… Вполне в лад подпевает!».

Потом Серега перешел на русский адаптированный текст, но немного сократил его:

— Прощай, родная. Грустить не надо!

О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао

Я на рассвете уйду с отрядом

Гарибальдийских партизан.

Если эмоции бати были яркими, открытыми и сугубо положительными, то вот Клавдия Сергеевна… Она слушала, закусив губку, тиская пальцами полы халата. Похоже, даже глазами чуть намокла, но, дослушав до конца, все же взяла себя в руки и съязвила:

— Ну-у-у… Не Дин Рид, конечно, но — неплохо.

Сергей рассмеялся:

— Мам… Дин Рид — это певец и величина. А я? Я — так, погулять вышел.

— Да ну, Серега! — возмутился такому принижению способностей сына Васильев-старший, — Очень хорошо спел. И сыграл. Даже отлично! Теперь все девки твои.

Последнее уже вызвало возмущенное фырканье матери:

— Так… Покорители девичьих сердец… Кто-то предлагал мне помощь в готовке? Или уже все — желание улетучилось?

Настало время возмущаться Сергею:

—