Стена копий - Брэдли Бэлью

Лежа на каменной плите, он пытался понять, почему это приносит ей такое наслаждение. Может, жестокость перешла ей от отца, Гожэна? Может, то была неотъемлемая часть алхимических чар, сотворивших ее? Или ей просто было интересно наблюдать за смертными, которые для нее немногим отличались от жесткокрылых жуков, населявших оазисы?

– Ослушаешься меня? – спросила Румайеш.

– Нет, – тут же ответил Брама. – Никогда.

Он взял нож, поднял, но думать мог лишь о том, что волновало его с тех пор, как попал к ней в руки: «Какова цена моей смерти?»

Брама так страстно желал умереть, но от одной мысли, что она рассердится, все его существо тряслось.

Румайеш молча смотрела ему в глаза.

Он сглотнул, всем сердцем желая промолчать, но знал, что нельзя.

– Чего желает моя госпожа?

– О, это я хочу знать, чего ты желаешь, Брама.

Она умолкла, наслаждаясь его паническими мыслями, страхом пытки. Такова была игра: Румайеш желала его боли, чтобы насытиться, но меру выбирал он сам. Дай ей недостаточно – и она заберет остальное и сверх того. Дай слишком много – и это будет лишь бессмысленная пытка.

Вот чем она наслаждалась сильнее всего – не болью, а его нерешительностью, попыткой угадать меру, которой он знать не мог. Вот что она смаковала, как обитатели Золотого холма смакуют лучший арак.

«Если б я мог все изменить… Если б смог оказаться на ее месте…»

Он тут же подавил предательские мысли. Если она услышит их…

– Скажи мне, Брама, – промурлыкала она, – чего ты желаешь?

Умереть. Уйти из пустыни в зелень Далеких полей.

Но этого он сказать не мог, чтобы не рассердить ее. Но еще хуже – поддаться соблазну. Вот чего она желает больше всего на свете: дать ему надежду на свободу и отобрать ее.

Слезы потекли по его щекам.

– Я желаю тебя радовать.

– О? И как ты это сделаешь?

Плача, он чувствовал себя слабаком, но это помогло ему схватить нож крепче, вонзить себе в бедро. Судорожный выдох вырвался из его горла: нож вошел глубоко. Это было еще одно подношение: он знал, как она любит, когда он храбро выдерживает боль, несмотря на ждущие впереди страдания.

Глаза Румайеш засияли. Улыбнувшись шакальей улыбкой, она наклонилась и скользнула языком по его бедру, слизывая кровь.

– Да… – прошептала она, содрогнувшись, и опустилась на камни, развела его колени шире. – Да…

Длинный язык снова лизнул рану.

Брама вонзил нож в другое бедро, и Румайеш запрокинула голову.

– Да!

Она обнажила горло, дразня: осмелится ли перерезать его?

Но он не осмелился. Не смог.

Одна мысль о том, что она с ним сделает, если он попытается…

Он стиснул зубы и вонзил нож глубже в ногу, отдавая еще больше крови демону, лижущему его словно похотливая жена. Вонзил еще раз, молясь, чтобы наступило забытье…

* * *

– Брама?

Что-то заскрипело неподалеку. Это отодвинулся стул. Потом раздались шаги. Они приближались, становились громче…

– Боги, нет! Брама!

Кто-то схватил его за плечи и встряхнул. Боль вспыхнула в голове, как рассвет на горизонте. Чьи-то ладони надавили ему на щеки, пальцы коснулись шеи.

– Брама, очнись, прошу!

Брама с трудом открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Джакс. Сперва он почему-то заметил грязь на ее лице, и лишь потом – страх в огромных, как блюдца, глазах. Она боялась за него, но почему, он понять не мог.

Понимание пришло лишь мгновение спустя, когда Джакс поднялась и позвала на помощь. Свеча, бросавшая желтые отсветы на стены подвала, стояла на лестнице. В ее пламени видно было черно-красную лужу, что очертаниями походила на мула, бьющего копытом.

«Моя кровь, – понял Брама. – Это все моя кровь».

Видение смеющейся Румайеш танцевало перед глазами.

– Брама!

Боги, снова уснул. Как же тяжело было оставаться в сознании. Если б только ему дали немного поспать… Веки словно камнями придавило.

– Брама, пожалуйста! – Джакс снова встряхнула его. – Очнись!

«Со мной все хорошо», – хотел сказать Брама, хоть это была неправда. Он даже попытался заговорить, но получилось лишь странное мокрое бульканье.

Это его отрезвило наконец, заставило двигаться. В горло словно йогурта налили… Если ничего не сделать, он умрет.

Брама осторожно коснулся шеи, и ужасная обжигающая боль прошла по горлу, словно масло вспыхнуло в лампе маяка. Боль он выдержать мог – пугала глубина раны. Неужели останется без голоса? Он ощупывал горло и каждый раз вляпывался в кровь. Значит, рана идет по всей длине. Такой разрез должен был его убить, но не убил.

– Слушай меня. – По щекам Джакс текли слезы. – Я здесь, мы с тобой вернемся домой. Но сперва мне надо сходить за помощью.

Она начала было подниматься, но Брама схватил ее за запястье и показал глазами на стену, к которой был прикован каимирец.

Джакс стиснула зубы, то ли от гнева, то ли от огорчения.

– Он сбежал.

Конечно. Перерезал ему горло и сбежал. Брама знал, что должен злиться. Но не мог. Он не понимал, что чувствовать. Благодарность за то, что жив? Разочарование, потому что его снова не пустили в Далекие поля? Жажду мести каимирцу, пытавшемуся его убить?

Он взглянул на Джакс. Почему каимирец не убил и ее? На шее темнел неприятный синяк – пыталась ему помешать? Брама решил, что чувствует благодарность. Джакс осталась жива. Она не заслужила смерти, это он сглупил.

Брама попытался сесть, но Джакс уложила его обратно.

– Дурак, я пойду за помощью! Просто лежи спокойно, пока я не вернусь.

Брама поднял было руку, пытаясь ее остановить, но вместо этого ощупал грудь в поисках сапфира. Камень размером в соколиное яйцо многие годы был его спутником, источником его силы, домом его врага. Брама пополз по полу, в панике ощупывая земляной пол. Пустота внутри говорила, что камня нет, но он не мог в это поверить.

Джакс помогала ему искать, но не слишком старалась. Они оба знали, что сапфир забрал каимирец. Жизнь Брамы наполнена была страданием, но камень много значил для него и для Джакс: с его помощью они устроили свою жизнь в Шарахае. Наверное, она уже думала, как все обернется, если сапфир пропадет.

Часть души Брамы ярилась от того, что этот человек посмел украсть камень, но другая часть, месяцы страдавшая под пытками в руках Румайеш, чувствовала облегчение. Больше не придется каждый день сталкиваться с той, что была к нему так жестока. Это все еще подтачивало его, хоть они и примирились много лет назад: он теперь был