Тирания бабочки - Франк Шетцинг

– Тогда с Эльмаром Нордвиском.

– Я попытаюсь. Минутку, сэр.

Неприятно знакомый голос, который он слышит затем, гасит его ожидания еще раз.

Он переходит в наступление:

– Можете быть уверены, он захочет со мной говорить.

– Может быть. Если он узнает, о чем пойдет речь.

– Это секретное дело.

На Кэти Риман, как и следовало ожидать, это не произвело впечатления.

– Вы звоните с обычного мобильного номера. Если вашему офису есть о чем говорить с Эльмаром, это должно идти официальным путем.

– Но это и есть официальный путь.

– Как я могу быть уверена, что вы…

– Если вы позвоните на централь и пробьетесь ко мне. Тогда мы снова окажемся там, где мы сейчас, но дело не в этом. Я знаю, что люди прибегают к самым прожженным идеям, подлые типы выдают себя за шерифов, чтобы пробиться к вам в святая святых, давайте оставим это позади. После этого я хотел бы поговорить с вашим боссом. В моем округе у «Нордвиска» есть исследовательский комплекс – это я вам говорю только для того, чтобы вам не пришлось мне указывать на границы моей служебной компетенции.

Кэти Риман немного помолчала, занимаясь новым направлением. Его позабавило то, что он знал эту манеру поведения. «Ты никогда со мной не говорила, – подумал он. – А я с тобой говорил».

– Вы знакомы с Эльмаром лично? – ледяным тоном спросила она.

– Это лежит в области возможного.

– Да или нет?

– Зависит от того, как быстро досье Cole & Rosenfield окажется на его письменном столе.

– Помшерифа, – вздохнула она, – вы сильно облегчили бы мою работу, если бы перестали вещать как дельфийский оракул.

– Хорошо. Облегчите и вы мне мою.

– Я смотрю, что можно сделать.

Он нервно выжидал минуты на трубке, затем ее голос вновь охладил его слуховой проход.

– Вас устроит пообедать с Эльмаром завтра?

Он едва не онемел. Это было больше, чем он ожидал. Вместе с тем он почувствовал мрачную удовлетворенность. Если Эльмар Нордвиск хочет встретиться с ним за ланчем, то он, должно быть, очень заинтересован.

– Завтра мне подходит. Где?

– В Пало-Альто. Будьте без четверти двенадцать у главного входа.

Телефон обжигал ему руку, его щеки горели, сердце билось, как у потерпевшего кораблекрушение и увидевшего вдали землю. Преждевременная эйфория, но он чувствовал себя так, будто изрядно приблизился к объяснению своей ситуации уже одной только перспективой разговора. Каким будет мир после их встречи? Какие новые бездны ему откроются? Внезапно он осознал, как однобоко до сих пор спрашивал, а именно: какой аномалии он был обязан своим присутствием здесь. Но может быть, направление вопроса было неверным. Может быть, ему следовало бы спросить, что попало в этот мир вместе с ним? Не он ли был аномалией?

В голове у него все путалось. Он глянул на часы. В переводе на здешнее время – одиннадцать. Лучше поехать в отделение. На письменном столе Карла скопилась уже стопка бумаг, а он должен был подготовиться к завтрашнему, и ему неотложно требовалась корректировка. Флуктуации между уровнями реальности могли касаться и «Нордвиска». Он позвонил на централь.

– Кимми, я буду через четверть часа. Свяжись с Фиббсом, пусть составит досье, да быстро. Все о фирме «Нордвиск» в Пало-Альто.

– «Норд-ви-ви…» – записывала Кимми вслух. – «…викс»?

– «…Виск». Основной упор на следующие персоны: Эльмар Нордвиск, Хьюго ван Дэйк, Пилар Гузман, пишется через «з», Элинор Бендер и шеф службы безопасности Джейрон Родригес.

– Какое совпадение.

– Совпадение?

– Да, потому что так звали человека, который был здесь у нас. Именно так.

– Какой еще человек, кто здесь был, Кимми?

– Который с тобой… прошлой ночью…

– А, да. Тот самый, да.

Момент тишины.

– Я, кстати, уже так и думала. Хорошо, я сварю кофе и позвоню Фиббсу.

– Наоборот, пожалуйста.

– Когда Фиббс должен прийти?

– Не должен вообще. Я съезжу к нему. Скажи ему, я встречусь с ним между двумя и тремя на том поле марихуаны за Юрекой, которое на прошлой неделе открыл Такер. Пока.

Он отключился, машинально схватился за чужую куртку, остановился. Отбросил ее назад на спинку кресла и прикусил нижнюю губу. Что-то в ней звякнуло. Тихо и знакомо. Это звяканье внушило страх еще до того, как он осознал почему. Он сунул руку в левый, потом в правый карман. Нащупал ключ на брелоке. Достал, взял свой собственный ключ и сравнил их. Они были одинаковые.

* * *

К полудню небо очистилось от последних перистых облаков, стало чисто-синим, слегка бледнея к зениту. Руки Рут лежали на руле рядом, ее темные очки погружали местность в коричневый свет. На тыльных сторонах ладоней вились вены. Она пыталась не присматриваться, но присматривалась тем пристальнее. Они всегда так выступали? Чем дольше она на них смотрела, тем больше они казались ей червями, насосавшимися крови и зажатыми среди косточек и жил, и только тугая пленка кожи не давали им двинуться и уползти. Поверхность костяшек морщилась, как старые яблоки. Противно. А это все – веснушки, а не старческие пятна? Как узнать? Может, по тому, что еще недавно их там не было. Новые крохотные родинки тоже устроили рандеву, целый строй их она недавно обнаружила сбоку на шее и спросила себя, какой цели могут служить эти новички, кроме как гадить тебе своим видом. «Должно быть, от жары, – подумала она. – От нее разбухает кровь. Хотя какая уж там жара здесь, в Сьерре. Они тут понятия не имеют о настоящей-то жаре».

«Ты приехала сюда пять лет назад из Монро, после скандала, в котором не была виновата».

Монро, Теннесси. Вот где было жарко! Спасибо Лютеру, выручил ее оттуда.

Однако это воспоминание помогло ей понять его. Есть разница – зубами и когтями защищать свое хрупкое самосознание или смотреть, как оно рушится, и предстать голым и беззащитным произволу судьбы. Когда всякая дистанция растаяла и все границы перейдены, воздуха больше не хватает для дыхания, бессилие и ярость наложены на все, как фильтр, вот тогда – чужой всему миру – ты понимаешь, что такое одиночество, и Лютер, должно быть, чувствует себя теперь ужасно одиноким. Изолированный острый разум, который настаивает на его праве на неприкосновенность, тогда как извне на него обрушивается что-то чудовищное, овладевает им и начинает изменять его против его воли.

«Если посмотреть в ускоренной промотке, как мы стареем, – думает она, – иначе и быть не может. Нам приходится с воплями сходить с ума. С каждой минутой мы изменяемся, не в силах воспрепятствовать этому. Ежесекундно что-то у нас отнимается, а дается нам только то, что мы себе сами заберем. Может, Уиллард Бендьекер в своем тупом провинциальном черепе чувствовал нечто похожее. Может, он убил