Тирания бабочки - Франк Шетцинг

днем. Помнишь, как я сказал Кимми, что Кейт Бьюкенен позвонит и попросит нас посмотреть, закрыла ли она у себя дома основной водопроводный кран? И минуту спустя Кейт позвонила. Такое я не мог предвидеть.

Рут открыла рот и снова его закрыла.

– Троя как раз сейчас вызовут в Сэттли. Из-за пьяного, который буянит в Кеш Сторе. Пит едет в кемпинг на перевале, где якобы произошла кража со взломом. Проверь все это. – Тут его понесло. – Или позвони Робби и спроси его, возится ли он еще с горящим мусорным контейнером – или уже едет в Сьерравиль из-за типов, которые угрожают людям. Один из них кричит им: «Мы тебе жир-то растрясем!» – когда он только что вернулся из закусочной. Этого тебе недостаточно? Днем по 911 поступит звонок от Мерл Грубер. Старушка живет выше Даунивиля в лесу. Будет слышно, как кто-то дышит в трубку, как лает собака, и потом связь оборвется. Поезжай туда, и ты обнаружишь, что Мерл жива-здорова и лежит-храпит на террасе, а ее внук играл с беспроводным телефоном и случайно нажал номер неотложки. Кроме того, в затруднение попали несколько купальщиц: кто-то украл их одежду, пока они плескались голые в Золотом озере, – кстати, эту работу ты с интересом была готова взять на себя.

– Фиг тебе. А как сыграют «Нью-Йоркские гиганты» в выходные?

Он был готов, но не настолько, чтобы поддаваться на провокации.

– Проверишь после, – сказал он. – Они забьют.

На этом она явно сломалась. Кошку еще можно было объяснить, главный водопроводный кран уже меньше. В ее взгляде была смесь надежды и страха: а вдруг он угадает и с другими прогнозами.

– Хорошо, тогда ты позвонишь сейчас Джоди. Чтобы наконец услышать ее голос.

В Лютере поднялась волна. Высокая, как башня. Вздыбила всю боль, которая осела на беспросветное дно, подняв ее на поверхность. Он достал мобильник. Тот, угловатый и строптивый, лежал на его ладони, сверкая враждебно черным дисплеем.

– И что же я ей скажу по прошествии семи лет?

– Скажи, мол, извини, что я вчера не позвонил.

Он нажал на кнопку включения. Еще пока он удивлялся, что телефон работает и из этой его реальности, экран загорелся, озарив мир его тоски, из которого не было выхода, и он уже должен был заговорить. Он попросил связать его с оператором и сам не узнал свой голос, когда называл имя Джоди, ее город… Улицу Рут не могла вспомнить, но в Сакраменто, должно быть, жила только одна Джоди Крюгер. Потом длинные гудки – пытка – три, четыре, пять…

– Привет. Это автоответчик Джоди Крюгер. Пожалуйста, оставьте сообщение, и хорошего вам дня.

Лютер отключил связь и уставился на Рут.

– Я же говорила. – Она пожала плечами. – А почему ты отключился?

– Там автоответчик, – сказал он шепотом.

– Может, и к лучшему: ты хотя бы привыкнешь к этой мысли. – Ее лоб омрачился. – Кстати, о твоем доме. Прошлой ночью мне пришлось ехать по Пирл-стрит. И в твоем доме горел свет. Я еще подумала: «Э, он вернулся». Но после всего, что ты рассказал, тебя тут не было.

Он кивнул, все еще слыша голос Джоди.

– В котором часу?

– Около часу, я думаю. Когда ты как раз арестовал Родригеса. Но если то был не ты, то кто же?

* * *

Тами после той аварии стала видеть во сне инфернальное кричащее существо, которому дала прозвище «черт безумия». С годами черт появлялся все реже; но всякий раз, когда она уже думала, что он оставил ее в покое, тот снова объявлялся. Лютер так и не раскрыл ей, кого она слышала. Джоди, как ему сказали, погибла, может быть, не сразу, ее крики еще доносились из обломков машины, когда подбежали люди, хотя она уже не могла чувствовать боли – в этом Марианна настойчиво заверяла его. И для Лютера не было сомнений, что в криках Джоди выражался просто ужас от банальности ее смерти: так внезапно, без перехода, быть вырванной из повествования ее жизни, все вплетенные в нее истории, все ее битвы, поражения, преодоления, понимания, продвижения вперед, хороший и болезненный опыт, чтобы наконец взглянуть на этот манящий ландшафт, полный значения и смысла – и шансов, конечно, – и тут этот чертов «петербильт 389».

Возможно, Джоди узнала, что ее поездка закончилась. Больше не будет нехоженых троп, только обморок, резкий, бессмысленный конец. Может, ее исчезающие мысли были о Тами; не о том, что Тами ее дочь, а о том, что она покидает свою дочь, так же как от нее самой отвернулся весь мир в момент ее смерти, чтобы дальше крутиться уже без нее. Может, у нее еще оставалось время на последнее сожаление о том, что не вернулась с порога назад, чтобы взять что-то из дома, или что раньше не поняла, что Лютер больше не придет, – что и сдвинуло отъезд ровно настолько, чтобы погибнуть здесь. Или, может, ни о чем таком она не подумала. Одни рефлексы. Голые химические процессы без всякого значения.

Или все-таки боль. Нестерпимая боль.

Принимая во внимание тогдашние обстоятельства, было еще удивительно, как это он не попал в руки виски Jack Daniels. По сей день Лютер спрашивал себя, что его тогда спасло. Может, он достаточно насмотрелся по арестантам окружной тюрьмы на то, какие последствия имеет маринад мозгов в высокопроцентном напитке. Весь его опыт пронизывало знание, что боль не становится меньше, когда пьешь, а меньше становится способность с ней справиться, и это казалось ему куда хуже, чем обломки в сердце. Страдание от голого страдания означало ад, вечное проклятие. И он остался сухим и действовал, как привык действовать с тех пор, как провидение послало ему тетю с Дикого Запада, которая подбила его заманить мать в Лойолтон. Он был сыщик. Еще и больший ужас ломался на принципах причинно-следственных связей и того, как ярко могут стоять у человека перед глазами картины.

Так же он функционировал и теперь. Джоди не погибла, в этом мире в снах Тами не свирепствовал «черт безумия», а это уже бесспорное улучшение. Было бы еще лучше, конечно, если бы все это было не просто его галлюцинацией, но и в этом отношении есть надежда – по крайней мере, он мог доказать, почти доказать, что мир в его голове, по крайней мере, существовал. Правда таилась в признаках, по большей части в ближайшем, чего ищешь.

Он подошел к делу методично: перетащил свой багаж из прихожей в гостиную, набрал на замке привычную комбинацию цифр. Одежда вывалилась ему навстречу, измятая, пропитанная потом, сложенная как попало. Пластиковый пакет, полный использованного нижнего белья, он опорожнил на пол. Разобрал кучу маек, рубашек,