Тирания бабочки - Франк Шетцинг

и перила, сорвал с петель створки дверей и разбил витрину с расписанием служб. Сверху упал горящий крест, стекла в окнах полопались, кроны деревьев закачались от ударной волны. Еще когда останки автомобиля отлетали от стены церкви, «петербильт» въехал дальше в припаркованные машины, пропахал палисадники, сбривая кусты и ограды, и оставил позади себя просеку уничтожения, пока его не остановил дуб, слишком старый и могучий, чтобы поддаться стальному гиганту.

Жизнь Джоди закончилась у стены из хрома. Тами осталась цела. Только у нее в воспоминаниях зияла пропасть, из которой временами нашептывал голос Джоди: «Папа тебе позвонит, радость моя. Не горюй. Сегодня же обязательно позвонит».

* * *

– Тогда ей было одиннадцать, – сказал Лютер и взял фото у Рут из рук. – А на этом снимке ей самое меньшее пятнадцать. Это не может быть фотографией, на которой я и Джоди снялись вместе с пятнадцатилетней Тами. Этот снимок – подделка.

Рут смерила его взглядом, и Лютер увидел ее с внезапной ясностью, как будто с его восприятия сняли фильтр. Ее острые морщинки в уголках рта и менее заметные морщинки, которые углубляются, только когда она смеется. Мелкая сеточка в уголках глаз, каждый отдельный волосок пушка на ее щеках и ее угловатая нижняя челюсть, контуры которой сбегают к слегка асимметричному подбородку. Кривой шрам, где начинается ее прямой нос, складка между бровями вразлет – эту складку не хочется видеть углубленной, – начинающая сохнуть кожа под веками, искры и текучесть во льду ее радужки, рельеф ее костей, каждая крохотная тень. Даже ее жилки и нервы, казалось, можно было разглядеть и проследить по сосудам ток крови. Он смотрел на Рут так, будто впервые видел ее, и не мог припомнить, была ли она хоть раз накрашенной, но если бы она красилась, то без труда попала бы на обложку журнала Vogue. Рут, его надежный тыл.

Что только с ним творится? Как будто часть его «Я» пытается сбежать в другое восприятие, визуальное соответствие свиста в лесу. Надо бы посоветоваться с психологом. Но что бы тот мог ему сказать такого, чего бы Лютер сам давно уже не знал? Ибо процесс расщепления ему знаком. В дни после гибели Джоди ему на глаза попадали схожим образом вещи, которые он никогда прежде не видел с такой остротой и интенсивностью, как будто реальность хотела заверить его в своей действительности, и вот теперь она тоже, кажется, старается представиться ему единственной, безальтернативной и неизменной.

– Ты во все это веришь?

Он ждал. Когда Рут наконец заговорила, ее голос звучал как заржавелый.

– Что значит «веришь»? Это так и есть.

– Нет. – Лютер не знал, что он должен ответить. Усталость легла ему на плечи. – Джоди погибла в 2010 году.

– Глупости. Здесь твоя дочь и твоя бывшая. А вот собака издохла – три месяца тому назад. Была большая драма!

– Рут, ты же знаешь историю моей жизни…

– И тебе тоже было бы полезно ее знать. Я имею в виду, ты мне многое рассказывал с тех пор, как мы знаем друг друга, и в большинстве случаев все сходится с тем, что ты как раз спустил со стапеля, но вот этого несчастного случая не было никогда.

– Как ты можешь быть так уверена?

Она уставилась на него.

– Я имею в виду, что ты приехала сюда только через два года после того, – добавил он. Детское замечание, как ему стало ясно тут же.

Рут не стала входить в подробности. Она подошла к каминной полке и разглядывала выставленные фотографии.

– Это что, игра, Лютер? Или я в телевизоре?

– Я выгляжу как любитель розыгрышей?

Она повернулась к нему:

– Нет, ты выглядишь хреново. – По ее взгляду он понял, что она приняла это: не то, что он сказал, а, пожалуй, то, что он принимает это всерьез. – Итак, что произошло в твоем отпуске?

– В отпуске? – В его мозгу во многих местах завертелись винты.

– У тебя было крушение. Так я это вижу. Ты весь всмятку, Лютер, и ты никогда в жизни не был в Йосемитском национальном парке. Ты хотел съездить на остров Ванкувер, на Викторию, а оттуда дальше в Тофино. – Ее рука качнулась в сторону прихожей: – Не разобрать ли нам твой багаж? Как ты думаешь, что мы там найдем? Экипировку для альпинизма? Я думаю, там вещи, которые берут с собой, когда едут на море и любуются китами.

Он отвернулся в сторону:

– Это не играет роли.

– Не играет роли? – Она закатила глаза. – Лютер! Что с тобой стряслось в этом твоем проклятом отпуске?

– Ничего.

– Но ведь должно же что-то…

– Я не был в отпуске! – Какая-то точечная боль возникла у него под левой бровью и пронзила до челюсти. – Я никуда не уезжал.

Рут вздохнула. Она прошла к одному из кресел и упала в него, перекинув ногу через подлокотник и качая ею.

– А скажи-ка, есть у тебя в доме кофе? Мне как раз надо.

Он помедлил.

– Не знаю, есть ли.

– Так посмотри. Свари мне. По возможности не впадая в паранойю по типу «моя кофейная машина семь лет назад попала под грузовик». Я вижу, вон она стоит. Это твоя.

«Не моя, – походя отметил он. – Это большая модель, такой же способ действия». Он пошел в открытую кухню, выдвинул ящик с капсулами и нашел их там, где им и полагалось быть. Несколько штук богатого кофеином сорта, насколько он помнил. Джоди пила крепкий кофе.

– Ристретто?

– Да что ты говоришь, мистер Клуни.

– Но ты же любишь ристретто?

– Да, я люблю. Я все та же глупая старая Рут, которую ты знаешь.

Он заложил в машину две капсулы, одну за другой, нажал на клавишу «долго» и стал слушать недовольное ворчание. И кофе полился в чашку, покрываясь золотисто-коричневой пенкой. По крайней мере, машина звучала как обычно. Он без слов поставил одну чашку перед Рут, а сам со второй опустился на краешек софы, как будто была опасность, что мебель может его сбросить. Рут опрокинула внутрь себя горячую жидкость и вытерла губы.

– Так, а теперь слушай. Допустим, твоя история соответствует действительности. Тогда ты, должно быть, был где-то в другом месте, чтобы ее пережить. Семь лет где-то в другом месте! И это еще не объясняет, как ты ее вообще смог пережить, но наплевать. Решающий пункт – что ты не был в другом месте. Ты был здесь! Ты был практически постоянно рядом со мной – или я была рядом с тобой, это как посмотреть, – итак, если смотреть иерархически, то я была рядом с тобой, неважно. Я знаю тебя уже пять лет, и