Тирания бабочки - Франк Шетцинг

что я тебя покидаю, потому что самый последний наркодилер получает больше твоего времени, чем семья, и мы больше не хотим жить в страхе за тебя. Клише и то, что ты станешь одиноким волком, который не знает ничего, кроме своей работы. Это не оригинально, Лютер. Честно говоря, это даже жалко. – Уголки ее губ дрогнули. – Может, в этом состоит наше самое большое поражение: что мы пострадали от клише.

– Все будет лучше, – уверял он. – Я тебе обещаю.

– Что будет лучше? Сценарий?

– Я могу улучшиться.

– Ах, Лютер. Ты сам-то слышишь, что говоришь? Ты действительно думаешь, что дело только в тебе? – Джоди помотала головой. – Мы уже оба стали персонажами из мыльной оперы, ты этого не понимаешь? Я ведь тоже не невинна! Я хорошо училась, с отличием, все двери были мне открыты. И что? Я пошла на поводу у первого же гормонального выброса, чтобы отказаться от всех больших планов. Сколько женщин уже посрамили и себя, и свой мир – ходили в университет, рассуждали о равенстве возможностей, вкладывали деньги в свой карьерный старт, чтобы потом с воздушным поцелуем нырнуть в ту роль, которую для них задумали мужчины? Это мы идиотки в этой игре! Вы, может, и создали эти дурацкие правила, но мы-то могли их отменить, если бы действительно хотели. А вместо этого я сижу дома с дочерью, убираю, варю, жду моего мужа, и ведь так я и хотела. Ты и твои шустрые маленькие семенники – вы были превосходным оправданием тому, чтобы мне больше не пришлось напрягаться…

– Это несправедливо, – горько сказал он. – Несправедливо по отношению к Тами. Это пренебрежительно.

– Да, у нас было чудесное время, у нас чудесный ребенок, чудесный! – В глазах у нее стояли слезы. Эмоции облетали, как луковая шелуха. – Почему тогда это не ощущается как чудесное? Разве не пренебрежительно то, как мы обходимся друг с другом? Продолжаем липнуть друг к другу, хотя наши планы уже очевидно не сочетаются? Ты живешь твою жизнь, Лютер. Как и должен жить. Ты такой, какой есть. Я ни в чем тебя не упрекаю, ты на хорошем счету у людей. Если бы я требовала от тебя отказаться от твоей жизни – вот это было бы пренебрежительно! – Она сделала паузу, и твердость вернулась в ее взгляд. – Я решила снова работать в прокуратуре. Было ошибкой все забросить. У меня еще есть шанс. Будет время – и мы снова отдадим друг другу нашу жизнь.

– А Тами? У Тами ты спросила, что она об этом думает?

– А ты ее хоть раз спрашивал? – Она встала. – За последние восемь лет?

Тами, которая оказалась замечательной. В принципе, она ничего не делала. По крайней мере, ничего из того, что в кино делают маленькие кудрявые девочки, чтобы мама и папа опять оказались в объятиях друг друга. Просто было так, что Тами не выставляла никакого внутреннего вратаря: никого не отвергала, никого не обвиняла. Всякое объяснение выслушивала терпеливо и с выражением глубокого понимания, не делала никаких многомудрых предложений и не выставляла никаких требований. Странным образом она в силу этого стала чем-то вроде инстанции сфинкса, эхо-камерой, из которой банально и наглядно возвращалось то, что было произнесено туда театрально. Неужто все было и впрямь так плохо? Разве проблемы, казавшиеся заклинившими, нельзя было разрешить, если они не впечатляли восьмилетнюю девочку?

Джоди уехала в Лойолтон – уже с давних пор Кэмп-Дэвид их брака – и выковала с Дарлин и Натаном план. Задачей Дарлин должно было стать воздействие на Лютера, а Натан, хотя и на пенсии, но все еще подключенный, обязан был обсудить дело с Карлом Мара. Что из этого вышло, должно было коренным образом изменить жизнь Лютера во всех отношениях. Для лейтенанта он был слишком квалифицирован, кроме того, в Даунивиле они не могли платить ему столько, сколько он зарабатывал в Сакраменто. Он стал бы помшерифа, а не начальником над сотнями людей, которые следовали бы его приказу. «Но это, – объяснила ему Джоди, – была бы сделка: ты отказываешься от отдела наркотиков, я отказываюсь от работы в прокуратуре. Мы переезжаем в Сьерру, и, может, ты станешь однажды шерифом – в спокойном, способствующие гармонии районе, где наша дочь может расти без страха». Лютер переспал с этим одну ночь – и согласился.

* * *

Он знал Карла Мара, был знаком со свойствами и потребностями сельского населения, и многие люди в Сьерре знали его. Это помогло, когда они купили пустующий дом на Пирл-стрит. Следуя примеру Карла, он создал вокруг себя атмосферу доверия. К ним постоянно заглядывали люди, просто чтобы поздороваться и заверить его, что они рады его «возвращению домой». С девяностых годов департамент шерифа страдал от экономии – Лютер взялся за финансирование и выхлопотал более высокое государственное ассигнование. Он учредил фонд, чтобы улучшить доступ молодежи к спорту, стал тренером девичьей баскетбольной команды в Лойолтоне и в свободное время водил детей на руины старых поселков золотоискателей и к тайным местам, откуда – когда тебе навстречу из сырой почвы лесов уже дохнет ночь – можно было наблюдать лесных кошек и благородных оленей.

Проблема была в том, что наркотики делают человека зависимым. Не напрямую и следователи тоже подсаживаются на иглу. Кто годы своей жизни боролся с картелями и их пособниками, тот попадает в зависимость от смеси из адреналина, фрустрации и всегда новой, питающейся эндорфинами надежды, что все-таки сможешь как-нибудь победить в этой войне. Наркоманы, их мертвые еще при жизни глаза и разрушенные лица – от них уже не избавиться, и картелисты тоже не отпускали Лютера. Если Джоди надеялась на некий постепенный отход, ее ждало разочарование. В Сьерре, которую внезапно наводнили нелегальные плантации марихуаны, были счастливы иметь в своих рядах такого специалиста, как Лютер. И он бросался на каждый случай. Тот знаменитый покой, нарушаемый разве что собачьим лаем, покой, ради восстановления которого тебя выдергивают ночью из постели, был разве что фольклорной добавкой к преступлениям, которые по жестокости могли потягаться с городскими, как бы по-райски тут ни цвели дикие цветы и как ни красовались своим очарованием домики Дикого Запада. Так что виды на нормированный рабочий день разбивались каждый второй вечер.

Джоди продолжала надеяться. Вопреки всему зло в этой горной глуши, населенной тремя тысячами душ, все-таки было обозримо. Каждый взгляд из окна падал на деревья, а не на стены, по утрам тебя будил шум реки. Большинство того, что надо было улаживать, преследовало человека не день и ночь, марихуана там или нет. Они жили на острове посреди дремучего леса, где все-таки можно было обрести мир. Маленькие цельные миры Сьерры,