Тирания бабочки - Франк Шетцинг

вдоль береговой линии, перемежающиеся с камышами, пучки которых кланялись потоку, как толпы верующих, в постоянной опасности быть сорванными потоком воды. Самоутверждение природы беспримерно. Посреди реки кусты захватили отмель, Юба, закипая, набрасывалась на них, принужденная сузившимся руслом катиться вперед, в безучастную даль. Лютер смотрел на все это, и все отвечало представлению издевки, что его время – другое, чем то время, что обладало фундаментальной законностью и отсылало его воспоминания в царство голой фантазии.

Он шел вдоль фасадов Дикого Запада по главной улице. На дорожном щите рядом с информацией для туристов был изображен золотоискатель с решетом на фоне грубо намалеванной горной панорамы, солнце – словно апельсин, застрявший среди веток. Сколько лет он там торчит, анонсируя одни и те же шоу талантов и мероприятия благоденствия? Рядом с продуктовым магазином припаркованы все те же рефрижераторы, внутрь магазина заносят ящики с прохладительными напитками; владелица, загруженная до подбородка, умудряется помахать ему тремя пальцами, тогда как ее мать наблюдает за всем происходящим из тени веранды, во взгляде недоверие старости. Утренний воздух начинает прогреваться, обомшелые дубы бросают тени на освещенную солнцем улицу. За окнами галереи выставлено местное искусство, акварели и огромное фото: каноэ посреди горного озера; прибитая над закрытой дверью подкова обещает посетителям маленькое счастье. Рядом одна старая леди из Германии в то же время, что и вчера, открывает лавку сувениров, беспримерное собрание китча – чего стоит одно фарфоровое шествие местной фауны, в котором рядом с глазурованными белочками, утками и улитками затесался ангел. На покрывале, вязанном крючком, лежат смеющиеся керамические медведи, да они ли это? Когда Лютер приветствует немецкую леди, ему вдруг видится насмешка в мордах. Он ускоряет шаг, а они в своем остекленелом равнодушии таращатся ему вслед. Необработанная древесина театра Юбы еще темнее, чем обычно, напитанная ночным дождем; Бетти Джо и Фрэнк Ланг в «Любовных письмах» А. Р. Герни, в июле «Изгой-один. Звездные войны. Истории» и «Ла-Ла Ленд», «„Голливуд“ в Даунивиле» – привычные афиши.

Лютер уже почти бежит. Торопится мимо «Резиденции св. Чарльза», салуна, приветливого только ночью, а днем слепо застывшего кирпичного блока цвета засохшей крови. Он переходит по мосту Джерси, на Пирл-стрит, где склон становится круче, бетонные сваи подпирают здания, а одичавшие сады окаймляют Дауни, доходит до своего дома и видит на въезде две машины – свою «тойоту» и патрульную. Необычно, потому что свою машину он обычно загоняет в гараж, и в нем вдруг разом водворяется сокрушительная мысль. Он едва замечает, что мебель на веранде под навесом на колоннах стоит иначе, чем обычно, палисадник зарос не так буйно. Дрожащими пальцами он достает ключ, свой ключ – но разве это и ключ того человека, который здесь живет? Если это прошлое и если оно отличается от его прошлого, разве не должен он встретить тут самого себя и разве он не есть один и тот же? Очевидно, нет. Однако ключ поворачивается мягко, Лютер входит, задержав дыхание, в маленькую прихожую – так, словно закрадывается в чужой дом, – видит чемодан и нераспакованный рюкзак, стоящие под вешалкой, его чемодан, его рюкзак, без всякого сомнения. Это успокаивает и пугает одновременно. Это его вещи, но поставлены они туда кем-то другим. Претендует ли тот, другой, на его жизнь? Или, скорее, это он заявляет претензию на жизнь другого, кому принадлежит этот багаж и кто вернулся из путешествия, в которое Лютер никогда не отправлялся?

Но прежде всего… Где этот человек сейчас?

Он заглядывает в гостиную с открытой кухней. Отправляет взгляд вверх по лестнице на второй этаж. Подходит к опорной колонне перил, кладет ладонь на головку колонны и прислушивается.

– Эй! Кто-нибудь дома?

Его голос просачивается в тишину. Он крадучись возвращается в гостиную, включает свет. Только постепенно замечает некоторые перемены. Журналы лежат не так, как должны бы; книга на столике у дивана незнакома ему; полупустой стакан, который он не наполнял. На кресло брошена куртка, по размеру вроде его, но такой у него никогда не было. Он с тревогой смотрит на фотографии, стоящие на каминной полке, вернее, смотрит на их расположение, но его страшит не то, что какие-то, кажется, отсутствуют, а то, что добавлены те, каких никогда раньше не видел. Он осторожно подходит ближе, полный страха и желания их рассмотреть. Как долинный туман, в нем поднимается догадка, ядовитая и удушающая, требующая бежать, но он не может, идет тяжелыми ногами к рамкам и рамочкам. Внезапная волна дурноты заставляет стенки его желудка сжаться, когда же он последний раз ел? Замерев, он ищет большой портрет Джоди и нигде его не находит. Там, где он стоял, сосредоточены снимки меньшего формата, на одном Тами с чужой собакой, и Лютер не знает, когда и где это было снято. Его руки сжимают каминную полку. Он и сам на одной фотографии, в обществе Тами и этой собаки, добродушного золотого ретривера. Тами зарылась лицом в его шкуру песочного цвета, ей лет четырнадцать или пятнадцать. На другом снимке он, Джоди, Тами вместе с собакой на террасе у Дарлин, и он отпрянул, словно пуля попала ему в сердце, отшатнулся к подлокотнику дивана, потерял равновесие и упал на кожаную обивку, поднялся, уставился на камин, в то время как в нем поднимался ужас, потому что это было хуже пули, хуже смертельного страха в горящем наркопритоне, хуже всего, что он когда-либо переживал, – страшное доказательство его сумасшествия, даже еще хуже – что он очнулся из многолетнего безумия.

Потом он оторвался от этого вида, встал, бросился из комнаты, из дома – на улицу.

Скрип шин привел его в чувство. Рут таращилась на него из-за руля своей патрульной машины, насмерть испуганная. Его руки лежали на ее радиаторе, бампер уже коснулся его голеней. Чуть-чуть не хватило, чтобы сбить его.

– Тебя еще можно спасти? – спросила она, выходя. – Что ж ты выбегаешь на дорогу, как тарантулом ужаленный?

Он отступил. Повернулся, сделал шаг к дому, потом бесцельно в другую сторону. Его взгляд блуждал по кустам вдоль обочины дороги, по выщербленным камням стены, цепляясь за подробности его привычного, отнятого у него мира. Почувствовал у себя на плече ее крепкую хватку.

– Лютер! Что, черт возьми, такое с тобой?

Он смотрит в лицо Рут – и сквозь него. Фото…

– Кто-то у тебя дома? Тебе кто-то угрожает? Говори же, проклятье.

Этого фото не могло быть. Его не могло быть. Не могло.

– Окей, тогда иди в дом. Я отгоню машину в сторонку.

– Нет. – Он пытался дышать, преодолевая давление на его грудь. – Ни в коем случае.

– Что это значит – «ни в коем случае»?

– Я не