Тирания бабочки - Франк Шетцинг

редко и потому не был особо впечатлен, когда Дарлин к его десятому дню рождения развелась. Ату вернулся в Гану, мать Лютера погрузилась в болото хандры и на его дне открыла некий ломбард, в котором можно было, сдав на хранение рассудок, обменять все горе на терпение и радость. С тех пор она уговаривала себя, что это был божественный план ей на благо, каким бы жестким он ни был. Лютер между тем не видел, как Божья милость воплощается в повседневности. В его глазах Дарлин так и блуждала во тьме, полная горечи, ведомая слепыми. Религия просто не работала на свету. Она расцветала во мраке. Он то и дело слышал, как мать плачет во сне, но теперь она благодарила Бога. К ней приехала в гости тетка из Сан-Франциско, тетка с Дикого Запада, как она смеясь говорила о себе, и рассказала Лютеру, который впитывал каждое ее слово, что, хотя там, в горах, не так уж и круто, мало чего происходит, только что владельца одного чудесного кафе в Лойолтоне постиг удар и теперь больше некуда пойти, но все равно там очень хорошо, и мужчины моют золото и носят ружья и ковбойские шляпы.

Лютер пошел к Дарлин и спросил, не хочет ли она открыть на Диком Западе кафе. Это было не столько предложение ребенка, рано одаренного предпринимательским даром, сколько цветистая романтика, но он был услышан. Сам Бог, полагал он, лопаясь от гордости, не додумался бы до такого предложения, но, когда они действительно приехали в Лойолтон и Дарлин открыла кафе «Вэлли», он услышал, как она благодарит за это Бога, и даже обиделся.

Вместе с тем он разглядел ту конструкцию, за которую она держалась. Он чувствовал ее печаль и знал, что развеять эту печаль было его задачей. Кафе процветало, но кто был ответственным за счастье его матери? Он. Как-то он должен был постараться сделать ее счастливой, как в фильмах, где рано созревшие дети сводили своих красивых, интеллигентных, по непонятным причинам одиноких родителей с другими красивыми, интеллигентными одиночками, тоже почему-то оставшимися без пары.

– Ты моя единственная опора, – говорила она, и он делал все, что мог: помогал в кафе, учился печь, обслуживал туристов, зубрил, приносил домой не самые лучшие, но разнообразные оценки, разносил газеты Sierra Booster и Mountain Messenger, со всеми был вежлив и предупредителен и внимательно ловил в глазах мужчин, когда говорил о своей матери, искру, предвещавшую контакт.

В конце концов контакт состоялся без его участия. Помшерифа из Пламаса, кофе в Лойолтоне, много кофе в Лойолтоне. Натан Левин – на вкус Лютера слишком волосатый, но Дарлин с этим, как видно, управилась – пробудил в нем увлечение профессией защитника закона. Лютер не мог наглядеться на униформу Натана, не мог наслушаться, когда Натан рассказывал о том, как прошел его день. Исполнение закона – разве он этого не знал? Разве он давно уже не упражнялся в том, чтобы брать ответственность на себя? Помогать – всегда и всюду – в этом было дело. «Заработаешь на этом не так много, – говорил Натан, – даже если продвинешься по службе, и есть тысяча возражений против этой профессии. Но ты можешь спасти кому-то жизнь. Ты можешь на что-то повлиять».

«Я должен на что-то влиять», – думал Лютер.

Как ни наслаждался он детством в Сьерре, оно казалось ему лишь данным взаймы за обещание оказывать поддержку всякому. Никогда не будет достаточно того, что он сделал. В итоге человек будет благодарить мифическое существо, и все-таки оно того стоило. Так он чувствовал, когда получал бакалавра в Калифорнийском университете по уголовному праву и исполнению наказания, когда стажером набирался опыта в департаменте шерифа в Сакраменто, был помощником, сержантом и руководителем патрульной службы, потом стал следователем и на обочине одного процесса об убийстве познакомился с ассистенткой прокурора, ясный взгляд которой очаровал его так же, как бездонные юридические познания. Джоди Крюгер имела немецкие корни, немецкое лицо – как она подчеркивала, свидетельство большой карьеры и тайное желание не делать эту карьеру. Когда она забеременела, они поженились. Немного спустя Лютер перешел к наркорозыску и тем самым к преследованию того сорта отребья, которое наслаждалось невообразимым богатством в гасиендах, охраняемых как крепость, и разрушало за это миллионы жизней. Среди всех инкубаторов мексиканского наркотеррора Калифорния выделялась особо – гончарный круг преступления, где наряду с веществами, которые делали человека зависимым, широко шла подпольная торговля оружием и людьми. Две трети метамфетаминов, которые потребляла Америка, попадали в здешние места, никогда не прерывался поток кокаина и героина, который прибывал из Тихуаны через Сан-Диего. В то время как картели пронизали все государственные институции своей родины до самой верхушки, им все труднее становилось сеять коррупцию по ту сторону границы. Соответственно, борьба велась жесткая, к тому же Калифорния благодаря своим огромным природным территориям была желанной областью разведения. Лютер поклялся не уступать ни пяди натиску картелей, обещал им ад на земле и объявил самого себя верховным дьяволом в этом деле – и его враги стали его бояться.

Джоди начала бояться известий.

Лютер раскрывал одну нарколабораторию за другой, выстраивал сотрудничество с мексиканскими следователями, требовал стопроцентной лояльности и стоял стеной за своих людей. Его методы никогда не нарушали закон напрямую, правда, растягивали его так, что вытерпеть это мог только тот, кто в решающий момент отвернется.

Джоди снились кошмары про мужчин со смущенными лицами, которые объявляли ее вдовой.

Политическое кредо было – борьба против наркотиков еще не совсем проиграна. А Джоди ее проиграла – борьбу за свой брак.

В больнице Лютер спрашивал себя, в какой момент ситуация опрокинулась. Не в то ли время, когда генеральный прокурор прикреплял на его униформу орден за особые заслуги? Он не мог сказать точно. Никогда он не чувствовал к своей жене и дочери ничего другого, кроме любви и глубочайшего долга оберегать их от всякого зла этого мира, но во что-то здесь явно закралась ошибка, ибо огонь спалил Джоди, как казалось, в пепел.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала она однажды, когда они сидели в больничном кафетерии за напитками, так и не притронувшись к ним. В ее голосе больше не было ни холода, ни ярости, ни даже нотки обвинения. Она говорила с деловитостью, которая для Лютера была хуже, чем ее крик. – Ты спрашиваешь себя, не вставит ли тебя какой-нибудь сценарист в фильм про полицейских. В такой фильм, где полицейские бьются над одними и теми же проблемами. Ты не понимаешь, почему ты стал частью этого клише, но факт, что сама жизнь есть сумма всех клише. Сюда же входит и то,