На страже мира - Илона Эндрюс

в своем замке. Он так усердно трудился, пробиваясь сквозь пламя дракона, но вот его принцесса мертва, а замок пуст и заброшен. Он пришел к выводу, что жизнь – жестокая сволочь. Что она по своей сути несправедлива. Она отняла у него счастливое будущее и разрушила его, растерев в пыль. Эта правда оказалась для него слишком тяжелой; он эмоционально нестабилен, бросается из одной крайности в другую. Человек в таком состоянии не способен принимать быстрые обоснованные решения. Мне пришлось дать ему время переварить этот намек, пока его эмоции не улягутся. В то же время взаимодействие с противниками начало пробуждать в нем сочувствие. Он пришел сюда с желанием сжечь все и вся, а тут – сострадание к врагу. Этот внутренний конфликт был неразрешим, и он поступил так, как я и предполагал: обратился к своим союзникам, надеясь, что они оценят ситуацию и укажут ему правильное направление, развеяв все сомнения. Он пришел к неизбежному выводу: Мееры должны увидеть саммит собственными глазами.

Не верилось, что он и правда человек. Ни один человек не смог бы заранее все так просчитать.

– Остальное сложилось само собой, – сказал Джордж. – Отравление оказалось неожиданностью, но сыграло нам на руку. Будь у меня выбор, я бы не стал травить тебя, Дина. Это слишком рискованно. Ты нужна мне в заключительном акте этой драмы, и ты правда мне нравишься. Несмотря на всю мою безжалостность, я очень дорожу своими друзьями. Вот почему у меня их так мало. Я стараюсь не заводить дружбу.

– Потому что тебе, возможно, придется убить тех, кого знаешь?

Он кивнул:

– Да.

Из отверстия в полу высунулся толстый корень, обвитый сетью более тонких побегов. Я дала ему приподняться примерно на три фута и открыла сумку. Внутри лежал белый драгоценный камень: круглый, размером с футбольный мяч, сверкающий бриллиантовым огнем. Более тонкие корни потянулись к нему, подхватили драгоценность и, притянув к основному побегу, плотно обвились вокруг, образуя кокон. Пси-усилитель был установлен. Хотелось надеяться, что в ближайшее время «Гертруда Хант» с ним сработается.

– Я понимаю ханум, Робарта и Нуан Си, – сказала я, покачав головой. – Но все еще не понимаю тебя.

Джордж вздохнул, и его красивое лицо приняло смиренное выражение.

– Ладно. Я многим тебе обязан.

Он поднял свою трость и легонько постучал ею по полу. Из набалдашника вырвалась огромная проекция, занявшая почти половину зала. Зазубренные горы торчали из бесплодной серой почвы. Их желтые утесы, освещенные болезненно-зеленым солнцем, пронзали небо, словно впиваясь в инфицированную рану. Нексус. Жаркий днем, холодный ночью, уродливый в любое время суток, он скрывал в недрах огромные залежи минералов.

– Мне было пять лет, когда умер дедушка, – начал Джордж глухим голосом. – Он был пиратом, мечником и бродягой. Он рассказывал удивительные истории. Это был лучший дедушка, какого только можно представить. Наша мать умерла, отец бросил, так что остались только моя старшая сестра, Джек, я и бабушка с дедушкой. Так что я очень тяжело переживал его смерть.

На экране Джордж шел по опустошенному Нексусу. На нем были простые брюки и белая рубашка. Распущенные светлые волосы струились по плечам. Его лицо было безмятежным и таким красивым… Он казался почти ангелом, причудливым миражом, созданным планетой, желающей чего-то иного, кроме пустоши.

Голос Джорджа, мягкий и интимный, проникал глубоко в душу.

– Мне было так больно, что я призвал его обратно к жизни. Все думают, что мертвые восстают в виде безмозглых монстров. У некромантов, может, и так. Мертвые восстают без груза своих прошлых жизней, без разума и без боли.

Я почувствовала, что сейчас произойдет, и собралась с духом.

– Существо, которое вернулось, не было моим дедушкой. У него были клыки и когти. Оно пожирало бродячих собак. Но оно могло говорить и знало мое имя. Оно помнило меня. Оно помнило, как умер человек, которым оно когда-то было. Оно помнило боль от его ухода и оплакивало потерянную любовь.

Джордж на проекции продолжал идти. Обнаженные утесы расступались, и перед ним раскинулась огромная долина с неровным дном. Арбитр был там совсем один.

– Когда Арбитражное управление поручило мне это задание, я просмотрел все файлы и обнаружил, что не понимаю эту войну. Любой, кто хоть немного разбирался в стратегии и тактике, мог понять, что в ней не победить никому. Она пожирала ресурсы, время и жизни, и чем дольше это продолжалось, тем слабее становились все участники. Почему эти три нации, столь прагматичные, привыкшие взвешивать шансы в бою и торговле, бросаются друг на друга и годами погибают в войне, которую не выиграть? Почему они продолжают это бессмысленное кровопролитие, платя такую ужасную цену? В этом не было никакого смысла.

Джордж на проекции остановился. Его голубые глаза вспыхнули чистым белым светом. Он поднял правую руку, указывая пальцами вверх, словно когтями.

– Я не мог этого понять, поэтому отправился на Нексус.

Ветер шевелил его волосы, становясь все сильнее, трепал одежду.

– Видишь ли, – сказал он, и его нежный голос наполнился сожалением, – живые лгут. Они ничего не могут с собой поделать. Они лгут из добрых побуждений, из необходимости и из эгоизма. Но мертвые всегда говорят правду.

На экране у Джорджа под ногами разверзлась земля, как будто сухая корка пустынного Нексуса стала жидкой.

– И я пошел на Нексус и спросил у них.

Начали подниматься тела. Сотни гниющих трупов и скелетов протягивали к нему руки, словно в мольбе, и затем я услышала это. Приглушенный отчаянный вопль, исходивший от сотен существ одновременно, – настолько ужасный, что мне захотелось зажать уши руками и бежать.

– Говорят, у мертвых нет воспоминаний и они не знают боли.

Голос Джорджа был едва слышен, но каким-то чудом он казался громче, чем вопли мертвых.

– Но это не так.

Мертвые кричали все громче и громче, хватаясь за одежду его, умоляя. Джордж стоял в центре этого водоворота, его глаза были полны боли. По лицу текли слезы. Он плакал, и мертвые плакали вместе с ним.

– Теперь я их понимаю. Они сражаются, потому что не могут остановиться, – сказал он, и его голос каким-то образом донесся до меня, несмотря на вопли. – Они похоронили в этой земле своих друзей и возлюбленных. Она напоена их кровью, а взамен – ничего. Мысль о том, что те, кого они потеряли, погибли ни за что, слишком болезненная и пугающая. Это не война живых, Дина. Это война мертвых. Но поверь мне: мертвым все равно. Я могу обратиться к их последним воспоминаниям и чувствам, но они уже не те существа, которыми были при жизни.