Арматор - Виктор Коллингвуд

— А если по Амуру?

Сукин с интересом посмотрел на меня.

— Если хотите спросить, почему мы не возим людей и хлеб через китайские владения? Ну, во-первых, после Нерчинского договора русские по Амуру не плавают, запрещено-с договором. А без этого жить на его левом берегу не очень уютно. К тому же, и это, на самом деле, главная причина — мы даже не знаем, впадает ли Амур в Охотское море! Тут уже побывало много путешественников, но никто не смог установить это твердо! Устье на картах то есть, то его нет. Сахалин у Лаперуза и Броутона с материком почти сходится. Иван Федорович Крузенштерн тоже проводил тут исследования, и не смог ничего толком рассмотреть. Да вот, извольте сами видеть…

Он развернул карту на крышке ящика. К северу от нас её береговые линии вели себя, будто картографу надоело работать: один берег уходил в пустоту, другой упирался в штриховку мелей. При этом я-то прекрасно знал: Сахалин — остров, Амур выходит в море. Только знание из другого века здесь не предъявишь в качестве лоции.

— Значит, проверим, — сказал я.

— Вы ведь не предлагаете вести туда «Елисавету»?

— Ну что вы! Пока предлагаю… просто посмотреть.

— Слово «пока» в ваших устах пугает меня больше шторма.

На западном берегу Сахалина мы нашли укрытый от ветра рейд и две лодки, подошедшие к джонке ещё до того, как Сукин отдал якорь. Это были местные жители. В первой сидели трое мужчин в тёмных халатах необычного покроя. Они торговались с китайцами за какие-то ткани.

Толмач отправился к ним на нашей шлюпке. Он знал китайский, один из пришедших мог на нём объясниться, и всё равно первые четверть часа ушли на выяснение, кто именно кого не понял. Люди показывали рукой на север, толмач переводил то «большая река», то «большая вода», когда я попросил повторить, оказалось, что речь шла о разных местах.

Сукин приказал принести карандаш.

— Спросите, могут ли они пройти на лодке от этого берега на материк, не выходя обратно на юг.

Старший из лодочников выслушал вопрос и рассердился. Он дважды провёл пальцем по мокрой скамье своей лодки, потом нарисовал на ней ладонью что-то похожее на узкую щель.

— Говорит, они ходят там каждый год, — перевёл китаец. — К родне. И с нашими купцами торгуют, оттого и язык выучили. Только путь не там, где у вас нарисовано.

— Вот как! — Сукин подвинул карту так резко, что карандаш покатился к борту. — А где?

Лодочник ткнул ногтем в берег Сахалина, отыскал место севернее обозначенного залива и процарапал по карте короткую линию. Я ожидал, что капитан возмутится испорченной картой. Тот лишь придавил её ладонью, чтобы ветер не унёс.

— Кто он? — спросил я.

Старшего звали Тым. Он произнёс ещё одно слово, указывая на себя и своих товарищей. Толмач сперва повторил «гиляки», как называли их русские, но Тым поправил его.

— Нивх, — перевёл он, наконец. — Так они себя называют.

— Спроси, покажет ли нам проход.

Тым показал на море, затем на тяжёлый корпус «Елисаветы» и весело произнёс длинную фразу.

— Большой лодке там делать нечего, — сказал толмач. — Китайской джонке — можно. Вашей — узнает, когда увидит воду.

— Мели! — веско пояснил Сукин. — Надо двигаться осторожно, бросая лот.

Дальше мы двинулись вдоль берега, осторожно лавируя среди отмелей. Впереди шла лодка Тыма, за ней наша шлюпка, с которой непрерывно промеряли глубины. Вскоре на берегу показалось селение нивхов.

Выглядело оно довольно необычно: несколько летних домов на высоких опорах, с поднятыми к ним лестницами. Я поначалу принял их за кладовые, пока из одного не спустилась женщина с ребёнком. Ниже, у воды, висели полосы сушёной рыбы. На женщине был халат из материала, похожего издали на мягкую кожу, но с узнаваемым рисунком чешуи; толмач объяснил, что это рыбья кожа.

У лодок толпились собаки. Две подняли лай на Черныша, едва он ступил на берег, но мой пёс отнёсся к ним с высокомерием столичного чиновника, оказавшегося в уездной канцелярии. Обозрев окрестности, Черныш сел возле мальчика, который только что спрятал за спиной кусок сушёной рыбы.

— Служи! — велел я.

Мальчик протянул руку. Черныш подал лапу, получил рыбу и разом покорил его сердце. Взрослые, однако, расспрашивали, прежде всего, о собаке: какой породы, ходит ли в упряжке, можно ли взять щенка.

Убедившись, что достаточно многие из местных общаются на китайском, пусть и не все хорошо, я через толмача принялся расспрашивать местных, что ждет нас впереди.

— Пролив есть? Где он?

— Есть. Он через него к родственникам ходит. И другие ходят. Мы с вами не первые, кто об этом услышал, Ваше сиятельство.

Когда Сукин это услышал, у него затряслись руки, и загорелись глаза.

Он потребовал повторить названия мысов, сбился, заставил толмача переспросить и вдруг рассмеялся.

— Граф, вы понимаете, что он показывает? Сахалин — действительно остров! Лаперуз и Броутон повернули, не дойдя до прохода. А эти люди ходят им всякий год.

— Так они здесь живут. Я тоже дорогу к своему дому найду лучше Лаперуза. Давайте пройдем этим проливом в Охотское море, посрамив и Лаперуза, и Броутона!

Тут Сукин помрачнел.

— Мне нужно это проверить. Там, судя по всему, очень плохое дно, много мелей.

— Так давайте договоримся с местными, они вас проводят!

Так и порешили. Спустили нашу шлюпку, загрузили провиантом на пару дней, наняли несколько гиляцких лодок с экипажем в качестве проводников. Через полчаса капитан забрал лот, тетрадь, двух матросов и отправился с Тымом к северу. «Елисавету» он оставил на мичмана с приказом не сниматься с якоря. Я пожелал ему найти пролив достаточно широким для нашего судна.

— Сначала найду, — ответил Сукин. — Потом станем мерить ширину.

Пока он гонялся за географической славой, я занялся более доступным делом — торговлей.

У берега собрались нивхи из нескольких домов. Подходили по одному, присматривались к товарам и звали остальных. Табак пошёл лучше всего: тут его курили, кажется, все, в том числе женщины и дети. Один мужчина попробовал щепоть, одобрил и тут же потребовал дать курить жене, та разбиралась в табаке, кажется, лучше мужа. Зато с восторгом приняли сладости: куски колотого сахара, засахаренные фрукты, мёд. За крашеную ткань торговались долго, железо брали охотно, но без того восторга, который я видел у народов, редко встречавших этот