Из ада с любовью - Эрих Келлер

– Да-да, – ответил Тони, с интересом разглядывая свисавшего с потолка распятого Христа. Ну надо же как натурально они его подвесили… – Я готов принять на себя большую ответственность. И это… вести дитя по пути праведности. И оплатить крестины я тоже готов, чтобы все было по высшему разряду.

Викарий нахмурился, но ничего не сказал.

Крестины должны были состояться через пять дней, и тут в разговор пришлось вступить Тони – викарий торговался за каждую свечку, как биржевой маклер. Тони торговаться не любил, но тут почувствовал азарт – не из-за денег, конечно, а исключительно развлекаясь: забавно поглядеть на торговлю опиумом для народа.

Чтобы рассмотреть колокольню с другой стороны, они с Кейт присели на лавочку в сквере неподалеку.

– А почему через пять дней? Ты же собиралась на море.

– Я не еду на побережье, – сказала Кейт расстроенно. – Лиз едет, а со мной у них вышла какая-то ошибка, они обещали через неделю все выяснить. Признаться, очень хотелось. Отвлечься, подышать воздухом… Я очень устала, Тони. Не знаю, меня мучает какое-то нехорошее предчувствие, я совсем не могу спать. Я все время думаю об Эрни, а это ведь неправильно, я должна думать об Урсуле.

– Хочешь, мы с Кирой будем приезжать к тебе и сидеть с девочкой? Чтобы ты могла куда-нибудь пойти, отвлечься?

– Я хочу только спать.

– Мы можем приезжать, чтобы ты могла поспать.

– Не надо.

– Ну а няня? Не хочешь приходящую няню? Какую-нибудь милую и добрую моро…

– Не выдумывай. Через это проходят тысячи матерей. Это нормально.

В отделении Скотланд-Ярда Кейт отдали личные вещи Эрни – то, что было у него с собой и по какой-то причине не сгорело: кошелек с пятью фунтами и ее дагерром, запонки с выпавшими камнями, серебряная булавка для галстука и изумительной красоты заколка для волос, недорогая, кожаная с серебряными вставками, но сделанная со вкусом и не без претензии.

Кейт вышла из отделения в слезах.

– Это не его кошелек… Эрни не покупал кожаных кошельков, он носил деньги в заднем кармане брюк… И заколка… Они сказали, что заколку он купил мне, что они нашли лавку, где Эрни продали эту заколку, и, по словам лавочника, Эрни выбирал заколку для жены. Лавочник помнил его, потому что заколка рассчитана на длинные густые волосы, и якобы Эрни говорил о том, что у его жены роскошные волосы…

– Не понимаю, почему Эрни не мог купить тебе заколку в подарок… – пробормотал Тони, не зная, что́ скорей утешит Кейт.

– Мог. В том-то и дело, что мог. Он любил делать вот такие маленькие подарки: заколки, брошки, сережки. Я не смогу ее выбросить, ведь если ее вправду купил Эрни, это его прощальный подарок…

– Почему ты считаешь, что ее надо выбросить?

– Не знаю. Кошелек я выброшу. Это не его кошелек. И зачем они вложили туда мой дагерротип? Зачем?

Тони повертел заколку в руках. Вряд ли в нее можно установить фонограф или еще какую-нибудь механистическую ерунду для слежки. Заколка выглядела совершенно безопасной. Как и кошелек.

– Не выбрасывай заколку. Вроде, ничего такого в ней нет. И потом, не забывай, что сейчас игра не идет против нас. Им просто нет никакого смысла причинять тебе вред. Может, с кошельком они просто что-то напутали.

В глубине души осталось сомнение. И опасение. Секьюрити Сервис вряд ли станет строить козни против Кейт, но Ветераны… Тони еще раз осмотрел заколку и снова не нашел в ней никакого подвоха.

– Не выбрасывай. Но и не носи. На всякий случай.

***

Были злые, сразу много злых, которые пахнут неедой. Один раз и еще два раза. Делали светло и горячо маленьким теплым нелюдям. Они стали горькие, а теперь тоже пахнут неедой сильно. Теперь надо не здесь. Надо любой еды, очень надо. Если наверх, там бывает видно, а бывает, что нет. Наверх надо, когда нет.

Добрых нет никого.

***

Дома его ждала телеграмма от Бадди: Тони попросил его телеграфировать, если у кухарки появится выходной. Надо же, не обманул… Бадди сообщил, что в половине шестого пополудни миссис Литтл собирается кого-то встречать у задних ворот, очень при этом волнуется и даже плачет. Выходные же она не берет, а копит к отпуску.

Конечно, тащиться через весь город на другой его конец совсем не хотелось. И вообще появляться рядом с Фермой не хотелось. Особенно с плохо работавшей правой рукой. Опять же, получится ли разговориться с миссис Литтл? На минутку вышедшей за ворота, тем более задние. Очень трудно сделать вид, что случайно проходил мимо и решил поздороваться…

Но… кто знает, что́ получится узнать на Ферме в этот раз. И когда выпадет еще один шанс увидеться с кухаркой Лейберов. На сборы времени почти не осталось, и вместо того чтобы сесть за автоматон, Тони решил попытать счастье.

День снова был пасмурным, серым, что неудивительно для октября в Лондоне, а к половине шестого пополудни незаметно спустились сумерки: день из серого стал темно-серым. Тони занял позицию заранее и уже полчаса наблюдал за задними воротами из-за кустов на краю парка. Главных ворот он не видел, но дорога, к ним ведущая, хорошо просматривалась с того места, где он расположился, гораздо лучше, чем с КПП главных ворот.

Тони приготовил «легенду» для знакомства с кухаркой – якобы он заблудился и не знает, как выйти к ближайшей станции сапвея, место безлюдное, и спросить дорогу больше не у кого. Гоглы и моноциклетный подшлемник вполне годились для того, чтобы спрятать лицо.

Бадди не обманул: ровно в половине шестого задние ворота приоткрылись и из них, оглядываясь назад, появилась миссис Литтл (Тони показалось, что ее вытолкали за ворота силком), остановилась в трех шагах от ворот, продолжая поминутно оглядываться. Он уже собрался двигаться в ее сторону, когда услышал шипенье и чавканье паромобилей, – к главным воротам направлялся кортеж из шести черных легковых машин с задернутыми наглухо шторками. Появление машин не могло быть совпадением, и Тони задержался на несколько секунд, чтобы их рассмотреть, и вот тогда…

Он плохо представлял себе мертвых ветеранов в действии. Разве что на Кейбл-стрит, но там они вряд ли использовали все свои возможности. Так же как и давеча в Спиталфилдских подземельях.

Из-за деревьев наперерез паромобилям вышли шесть человек в черных прорезиненных плащах, подшлемниках и тяжелых армейских сапогах – в сумерках они выглядели страшней выходцев из преисподней, почему-то каждое их уверенное движение вызывало